Бар-Йосеф Х.

Запах августа: Стихи / Пер. с иврита Зои Копельман. – М.: Водолей, 2014. – 96 с.

ISBN 978–5–91763–232–2

Хамуталь Бар-Йосеф принадлежит к самым признанным поэтам Израиля. Она автор тринадцати поэтических книг, лауреат престижных литературных премий, среди которых главная премия страны – Премия Президента. Ее стихи переводились на многие языки (английский, французский, испанский, арабский, венгерский, русский), на них писали музыку.
Поэзия Хамуталь Бар-Йосеф – сильная и очень личная поэзия. Израиль, его история и современность переживается в этих стихах как глубоко личная тема.




ХАМУТАЛЬ

Первое, что хочется сказать о поэзии Хамутали: это сильные стихи, это слова сильного и смелого человека. Силу и прямоту её слов и образов читатель слышит и сквозь перевод. Мне кажется, в русской поэзии похожего не было: смелость и сила Марины Цветаевой? Но они совсем иные. Хамуталь – очень земной поэт, она избегает всего, что можно отнести к мистике или метафизике, к вымыслу и мечте. Осязаемое, плотское, историческое – её стихия. Всё это она готова видеть прямо, не отводя глаз от самого непереносимого («Покажи мне»), потому что это моральный императив:

Я должна быть готова.

Но готова не затем, чтобы это принять – а затем, чтобы восстать: не принять фатальной неизбежности зла, насилия, бесчеловечности. Сопротивление – её стихия. Она не согласится на покорность и безропотность. В её споре с горем слышна ярость пророческих книг.


ЕСЛИ…

Если ты и меня обездолишь –
как мою бабку,
ведь гроздь её чад ты выжал, топча,
в точиле чужих народов,
если ты и меня изневолишь –
как мою маму,
ведь её молодость ты размозжил о Палестину,
тогда – тьфу! прочь с моей шеи, хромой кровопийца,
не охмуряй меня сказками о праведном цветке.
Я и в страшном сне не способна
встать, как они, по стойке смирно
и лишь считать и считать потери и то, что ещё сохранилось.

Обойди меня стороной, колченогий портняжка!
Не смей меня кромсать!

Кроме другого, в этом стихотворении – как и во многих других – мы различаем мощные библейские образы (выжимание народов, как винограда в точиле, резание и кромсание человека), и они звучат не как цитата, а как простое продолжение языка, на котором рассказывается история и жизнь. Так и о брошенном в кустах недельном котенке:

Он, касаясь бедренной жилы мрака,
всем слепым своим естеством – хочет, хочет, хочет

(«Ни слова не говоря»)

Так говорит и видит мир человек, который узнавал азбуку вместе со стихами псалмов.

Простым учителем Танаха,
повторявшим себя снова и снова,
как старое лимонное дерево,
был мой отец.
Он учил меня азбуке по системе:
«А теперь, пожалуйста, перепиши красивым почерком
вот этот первый псалом».

(«Ушел человек»)


Современность – и политическая современность – переживается в грандиозных древних образах: Израиль в стихотворении Хамутали лежит на горной дороге, как беременная ослица, которая должна дойти до места, где можно рожать («Легла»); отношения палестинцев и евреев рассказаны в форме песенного диалога двух женщин, претендующих на одну и ту же узкую постель («Диалог»). Мы не привыкли к такой «гражданской лирике»! А в любовных стихах слышны голоса «Песни Песней» («Положи меня полосками»). И всё это, повторю, не стилизация, не цитаты, не археологическая работа с древностью: это самая что ни на есть злободневная реальность. Героиня Хамутали – человек современный; я бы сказала, подчеркнуто современный. Наверное, сила этих образов – не только её личная сила: она заключена в самом языке, который Хамуталь так любит и которым она занимается не только как поэт, но и как ученый: в иврите.

Смелая мысль: открыть переводную книгу стихами о том, как плохо стихотворению в переводе («Обиженное стихотворение»)! Хамуталь нашла для переводного стихотворения замечательные уподобления: в трех строфах появляются три огромных зверя – лев, слон, белый медведь – укрощенных, посаженных в клетку, «обиженных»… На свободе, в вольном воздухе родного языка стихотворение-зверь живет иначе. Это нисколько не должно унизить труд переводчицы Хамутали Бар-Йосеф на русский – Зои Копельман. Она прекрасно справилась со своей задачей. Это просто напоминание читателю: на этих страницах он встретится с укрощенными и подневольными зверьми. Неизбежная клетка перевода.

Предисловие – не место для подробного обсуждения стихов, их тем, их ритма, их построения. Не стоит задерживать читателя. Я хочу сказать только ещё об одной черте поэзии Хамутали, неожиданной для читателя, привыкшего к русской лирике. Это совершенно особое отношение к человеку, для которого привычное слово «гуманизм» как-то слишком бесплотно и абстрактно. Однажды, уже много лет назад, когда в Израиле в переводе Хамутали Бар-Йосеф вышла моя книга стихов «Старые песни» и я была гостем университета Беер-Шеве, Хамуталь водила меня по Иерусалиму и привела к Пещере Давида. Молодой отец с младенцем на руках подошел к старику в традиционной одежде – и вдруг младенец важно положил руку старику на затылок, как будто благословляя его. Мне это напомнило последнее полотно Рембрандта, «Сретение», где младенец глядит на глубокого старца, как старший на младшего. Хамуталь сказала: «Вот это: то, что происходит между людьми – для меня важнее всех святынь, важнее всего!» Память об этом эпизоде ожила во мне, когда я прочла последнее стихотворение книги – великие стихи, как можно понять и в переводе. От смеха младенца старикам возвращается молодость и оживают мертвецы в могилах.

ЕСЛИ

Если ты сможешь рассмешить малыша,
скукоженный воздух воспрянет
и станет как виноградина –
кругло-гладкий, сладкий, зелёный.

И проказливый свет, тобой сотворенный, будет витать вдалеке
над безднами лиц, что окрест:
прежняя жизнь их морщинами избороздила,
но отныне свет – их удел.

И в глубоких могилах
мертвецы оттают
и тоже начнут смеяться.

«Запах августа» – не первая книга Хамутали Бар-Йосеф, изданная в России. Я рада, что российский читатель может открыть для себя этот новый поэтический мир.

 

Ольга Седакова


 

ОБИЖЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Стихотворение обижается, когда его переводят.

Оно – будто лев в зоопарке, что в клетке забился в угол,
не желает рычать, смотрит невидящим взглядом
на пухлых детей, прильнувших к стеклу,
лишённых воображенья.

Оно – словно слон, что плетётся за циркачом
и ставит огромные ноги рассеянно и деликатно,
исполняя всё тот же постылый номер
за кубик сахара и громкие аплодисменты.

Оно – как белый медведь, что стоит на задних лапах
возле рва с позеленевшей водою
в отупляющий летний зной,
ожидая конфетки или банана
недолетевших, упавших в вонючий ручей.



ИЕРУСАЛИМ В СУББОТУ УТРОМ

Субботним утром в Иерусалиме
солнце навощено холодком, как мрамор,
скользит на рельсах
гвоздиками каблуков, в носочках из хрусталя.

Маленький мальчик в ермолке
кладёт на рельс монетку –
наверное хочет, чтобы солнце расплющило её.
Ему невтерпёж: пусть скорее приедет поезд,
он сделает много шума и станет весело.


ГОРОД-ДОМ

Мой город-дом, наследство, город-мать
поит меня под вечер сладковатым ветром
из грудей бледных гор, из позлащённых куполов –
меж них легла ладошка спящего дитяти.

Но горе мне! Я пробудилась, больше не засну:
твоё лицо разверзлося пещерой,
ощерилось бандитскими клинками,
передо мною Молох, пожирающий детей.
О, матушка, мой град Иерусалим!


В СТИЛЕ БАРОККО

Когда своё «моё» оставишь у меня,
когда «моё» захочешь взять в «своё»,
когда однажды жить начнёшь во мне
и перестанем видеть, чьё есть чьё,

«твоё», «моё» исчезнут без следа,
и, словно радуга над чуждыми горами,
возникнет «наше» вдруг над нами –
твоею стану я, ты будешь мой, всегда.


ЛЕГЛА

Легла внезапно посреди дороги
моя страна, как будто лысая спина ослицы на сносях,
и ей вослед, да, лишь вослед, мой взгляд плетётся,
в тяжёлые обутый башмаки,
одолевая остатки километров по спусками и подъёмам.
Любимый мой, единственный ландшафт.

И мне приходится колоть её в зад хворостиной
и погонять, не дать, чтоб у неё отяжелели ноги, –
мы обязательно должны дойти до места,
где можно мирно в тишине родить.


ПОДНЯЛСЯ УРОВЕНЬ ВОДЫ В ОЗЕРЕ КИНЕРЕТ

Поднялся уровень воды в озере Кинерет,
он продолжает подниматься, и это утешает,
ведь восполняется нехватка многих лет
(она губительна для рыб и для всего живого в воде и на земле),
когда прервался голос синей лиры*,
оплакивая засуху у нас.

Поднялся уровень воды в Кинерете! –
так я хотела прокричать, чтоб все услышали,
и поняла, что электронной почтой это невозможно
и это слышно только на иврите.

В нашем Кинерете прибавилось воды,
у нас прошли обильные дожди,
те ливни, что лопочут на иврите.

Когда в последний раз вы окунались в озеро Кинерет?
Я – пятилетней, с обнаженным телом и душой.
Гладкие твердые прибрежные камешки
всё ещё затрудняют поступь моих ног,
мешают обрести равновесие.

При свете жёлтой, как цветенье кактуса, луны
мы плавали вольготно на волнах своей любви,
окончив трудный день, политый потом.
В прозрачный шлейф Голанских гор,
лилово-розовых, как аметисты,
мы всматривались и не верили себе.

А потом на горах зарычали машины и танки натужно,
и сиянье озёрного лона стало далёким, ненужным.

Годами озеро умирало у нас на глазах,
чахло, как девчонка-подросток,
не желая жить и во всём виня только нас,
своих пропавших родителей.

Но в этом году
лицо Кинерета опять округлилось.

Заповедное исстари место,
наша зеница ока,
влагой отрады полно.


* На иврите название Генисаретского озера Кинерет образовано от слова кинор, что означает «лира», так как абрис озера напоминает этот музыкальный инструмент.


УШЕЛ ЧЕЛОВЕК

Вот и ушёл человек, который
в собрании нечестивых не сидел
и не стоял на пути живущих,
странных грешников.
Простым учителем Танаха,
повторявшим себя снова и снова,
как старое лимонное дерево,
был мой отец.
Он учил меня азбуке по системе:
«А теперь, пожалуйста, перепиши красивым почерком
вот этот первый псалом».


ПОДАРОК

Мне было семь, когда я решила сделать маме подарок ко дню рожденья.
Сделать своими руками, втайне от всех. Что-нибудь, что мне будет
по силам, сделать самой, чтобы было для мамы сюрпризом,
что-то, что будет ей в радость и, может быть, даже утешит.

Я шила в секрете от всех: салфетку, платочек, для кухни прихватку и что-то,
что может служить кошельком.
Тайком я разрезала куклину простынь на ряд разноцветных полос
и сшила их швом «взад иголку» и «стебельчатым», как нас учили.

Папин подарок – брошь мастеров «Бецалеля»,
по серебру филигрань, контур двух гор, будто двойня, –
мама на грудь приколола, под вырезом синего платья.

И я ей подарок вручила, она же сказала: «Было бы лучше
сделать что-то одно и размером побольше».
Вот уж полвека прошло, а я всё не нашлась, что ответить.
Было бы лучше сделать что-то одно и размером побольше…
Это стало понятней с годами.

Она прожила ещё долго и умерла, но об этом мы не говорили.
И сегодня я вдруг осознала, что скоро я встречу её и скажу ей:
«Мама, я сделала то, что смогла».

Салфетку, платочек, для кухни прихватку и что-то,
что может служить кошельком.


ВСЁ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ ВЕЩЕЙ

Всё больше и больше вещей внезапно исчезает,
и я их не слишком ищу.
Очки, вероятно, найдутся
на подоконнике.
Пёс вдруг залает
в ночи, не здесь, так где-то ещё.
Пленный вернётся из плена,
пусть не сейчас, хоть когда-то.

Отчего же тебе нет возврата?
Отчего же тебе нет возврата?


СПАСИБО, ТЕЛО

Как прекрасно живое и тёплое тело,
как чудесно тепло его, данное поровну
всем, кто здоров, всем людям на всех континентах!
Спасибо тебе, моё тело живое, здоровое!
Ведь я тебя знать не желала по молодости лет.
«И главное – здоровье?!» –
так я насмешничала, сражённая любовью и диетой,
в спорах с мамой. Она-то знала,
что дочь её по юности глупа.
Едва я родилась, у неё выпали все зубы, –
уж сколько раз о том говорено мне было.
– Мама, мне семьдесят лет, и все мои зубы на месте!
О зубы мои, спасибо, что решили остаться со мною!
Спасибо за то, что кусаете ломоть свежего хлеба,
рвёте мясо с кости, и жуёте орехи,
и хрустите зелёным и сочным салатом!
Спасибо тебе, мой рот, ты и пьёшь, и целуешь, сосёшь шоколад,
рот с большим аппетитом вкушающий в складном движенье!
Глаза мои, как «спасибо» сравнить с вашим даром – красой мира и светом?
Спасибо за краски павлиньих хвостов, веерами раскрытых,
за юркий хвост кошки – напрасно поймать его тщатся котята,
за гостя щегла на качелях ветвей.
О, милые уши! Спасибо обоим за речи любви, и за смех, и за Баха партиты!
Я и носу, что дышит и запахи чует ноздрями, говорю от души:
«Спасибо, мой нос!»
О, запах полыни на склонах полуденных в зноем спалённое лето,
а ночью – волнами накатит пьянящее благоуханье жасмина.
Зимою – глинтвейн, горячий и пряный, с корицей, с гвоздикой,
и запах влекущий мужского и юного пота!
О, милые руки мои! Как редко, подружки, вы ведали ласку.
С утра и до вечера заняты делом прилежно – и всё для меня,
для одной лишь меня: поднять, принести и подать, написать и обнять.
Теперь вы в морщинках, но годы вас не иссушили.
Пигментные пятна от старости, а резвые пальцы всё так же
не знают покоя, творят чудеса, когда флейту к губам подношу,
по буквам компьютера пляшут, когда я стихи набираю.
А ноги мои? Я стыдилась, что вы полноваты.
Мечтала о ножках Бетти Грейбл, Марлен Дитрих, вы ж кривоваты слегка.
Я вас понуждала ходить, несмотря ни на что, заставляла побегать
по плоской земле и по горкам, с добром ли, в невзгоде,
и вы меня слушались беспрекословно.
Я вас заклинаю: без вывихов, други, и без переломов!
Меня не покиньте в ходьбе, не лишайте движенья!
А стопы мои – я вас глажу любовно, и пальцы, и пятку,
и только прошу: не кривитесь и не покрывайтесь коростой мозолей!
Стыдливы, скромны, схоронились внутри мои органы жизни залогом.
Не смущу вас словами, я знаю: главное – в вас, в вашей чёткой работе.
Об одном попрошу: поддержите тепло в моём теле,
то тепло, что всегда и у всех, кто здоров, постоянно.
Побудь же со мною ещё, моё доброе тело,
останьтесь, трудитесь, как прежде, со мной, мои члены,
усердно,
забавы любя,
чередуя голод и сытость,
теплом согревая.


ЕСТЬ МГНОВЕНЬЯ

Порою – есть мгновенья – я верю в Бога
и вижу: Он парит, с Ним рядом жаркий воздух
и белизна капустниц, лишь теперь
покинувших свой кокон, –
им в тот же день и ликовать, и умереть.

А то Его увижу в пуховке одуванчика –
теплы ступени, я на них сижу, вдруг ветер
взвивает зонтики семян, словно снежинки,
один порхнёт ко мне на грудь и там замрёт.


БЛАЖЕН

Блажен, кто пострадав обрёл покой
и молча из себя исторгнул зло
как сплюнул кожуру
чья горечь отравляет плод.

Блажен, кто крах познал и по крохaм себя собрал,
чье чрево в судорогах как тиски
сожмёт осколки бытия
и медленно срастаются куски.

Блажен, кто восполняет свой урон,
ущерб от грабежа,
не требуя ответа и суда
и на работу ходит как всегда.


ЗАПАХ АВГУСТА

Вбираю золотой покой августа, августейшее пенье цикад.
Внимаю немоте листьев, не знаю, в поклоне ль их клонит.
Отворяю лицо зеленовато-серому аромату, щиплющему
струны-стебли майорана, липнущему, воплощающему.
Каплями проникаю в нутро сладостного покоя, и он сжигает меня дотла.
Волоски на моем теле слышат: древняя-древняя горечь горы точит.




СВЕТ, ТОБОЙ СОТВОРЕННЫЙ…
(О СТИХАХ ХАМУТАЛИ БАР-ЙОСЕФ И ИХ АВТОРЕ)

 

Хамуталь Бар-Йосеф – признанная в Израиле поэтесса. Она выпустила тринадцать поэтических сборников, лауреат престижных литературных премий. Достаточно упомянуть хотя бы две из них: Премию президента и Премию, даваемую женщине за художественное творчество. Её стихи переложены на музыку, переведены на английский, французский, испанский, арабский, венгерский и русский языки. Поэзия Бар-Йосеф и индивидуальна, и типична для поэзии Израиля, страны, чья судьба неминуемо впечатывается в судьбы её жителей и отражается в их менталитете и творениях.
Хамуталь родилась в семье иммигрантов из Восточной Европы в 1940 году. Её детство прошло в киббуце – сионистской фаланге светлого будущего, или, как о том сказали её стихи: «Мы родились здесь / чтобы жить молодыми / в молодой стране молодых / без бабушек, дедушек, родителей и прочих родных» . Идеология, требовавшая отказа от традиционного уклада и семейного прошлого, нанесла детям травму незащищенности: «…возле столовой / простирался обширный газон / и травинки с короткими корешками / сиротливо жались друг к другу» (там же).
В июле 1948 года, в разгар боев Войны за независимость, родители Хамутали получили извещение о гибели единственного сына, которому шел тогда восемнадцатый год. Трагедия семейная и общенациональная, не изживаемая. В этой войне погибло 10 % населения страны, и у многих из тех людей, как у родителей поэтессы, в Европе родные и близкие стали жертвами Холокоста. Через много лет, в цикле «Из семейного прошлого», Хамуталь напишет: «Надгробие моего брата, перезахороненного на горе Герцля в Иерусалиме, / выглядит точно так же, как у всех остальных». Но страна и её жители вынесли все удары, и жизнь победила смерть.
Хамуталь вышла замуж, работала, воспитывала четырех детей. И снова трагедия: покончил с собой её сын. Подросток. А жизнь неумолимо продолжалась, только в ней добавилось ещё одно «больное место» – так Хамуталь назовет один из поэтических циклов. Стихи, точные, единственные в своем роде образы выражали новое состояние – такое личное и так знакомое многим израильтянам. Дар поэта позволил отыскать беспощадные и изумляющие сравнения: «Не как оседающая внезапно земля под жилым кварталом, / провалившимся в тартарары… // Не так ты пропал у нас…».
Хамуталь Бар-Йосеф кажется мне невероятно сильной. Эта сила помогла ей вырастить детей и в сорок лет начать академическую карьеру: много лет она, профессор по ивритской литературе, преподавала в Университете им. Д. Бен-Гуриона в Беер-Шеве, выпустила массу научных статей и внесла неоценимый вклад в изучение точек соприкосновения литературы на иврите с русской словесностью. Ею переведены с русского на иврит проза Исаака Бабеля и избранные философские работы Владимира Соловьева. Читающий её стихи в подлиннике различит в них реминисценции из стихов Хаима Нахмана Бялика и Леи Гольдберг, ивритских поэтов прошлого, творчеством которых она занималась особенно пристально.
И одновременно Хамуталь – хрупкая и красивая интеллигентная женщина, она играет на блок-флейте и фортепиано, любит живопись и музыку, чутко реагирует на красоту природы, на отношения между людьми. Она живет в Иерусалиме, в старом каменном доме, который напоен светом и окружен садом. Её стихи о дожде, о цветении, о временах года напоминают мне то прозрачные акварели, а то сочные, с густым слоем красок живописные полотна. Хамуталь рисует словом, лепит словом, выпевает музыку звукописью слов. Вот образчик такого письма:

Вбираю золотой покой августа, августейшее пенье цикад.
Внимаю немоте листьев, не знаю, в поклоне ль их клонит.

Как подавляющее большинство израильских поэтов, Бар-Йосеф пишет верлибрами, но в её «свободных стихах» есть мелодия, ритм, а редкие внутренние рифмы расставляют дополнительные акценты, выявляя неочевидные связи между словами:

Нынче у нас во дворе гуаява, как юная мать,
двадцатью перстами, унизанными цветами, гладит утренний ветер,
а персик, стоящий напротив, треплет его шевелюру…

Есть среди её стихов и классические рифмованные ямбы, есть и сонеты. Тема и настроение диктуют музыкальную организацию стиха.
Стихи Хамутали Бар-Йосеф не сентиментальны, порой они обнажают самые интимные ощущения, будь то секс, боль, стареющее тело, обиды и душевные травмы. Это свойственно современной культуре, и этим поэзия Бар-Йосеф напоминает мне работы талантливого фотографа Анни Лейбовиц. Но как фотографии Лейбовиц искусно используют законы композиции и эффекты освещения, так поэзия Бар-Йосеф – это прежде всего словесное творчество, где одно слово выбирает себе из необъятного словаря другое, третье, и вот уже из этих своевольных и одновременно укрощенных автором существ создается стихотворение. Таким образом, претворенные в поэзии факты биографии нередко оказываются фикцией. Как сказала в беседе со мной Бар-Йосеф: «Поэзия – это своего рода театр. Каким бы лирическим ни было стихотворение, оно – произведение искусства, пусть и вдохновленное личным переживанием. Важной для меня является мысль, что мои стихи о себе и своих чувствах выражают ощущения и опыт многих моих читателей». Я же добавлю, что стихи Бар-Йосеф позволяют лучше понять, как и чем живет наша страна – Израиль.

 

Зоя Копельман, Иерусалим
22 сентября 2014

Купить в интернет-магазинах: