Гингер А. С.

Стихотворительное одержанье: Стихи, проза, статьи, письма. В 2 т. / Сост., подг. текста, вст. статья и комм. В. Хазана. – М.: Водолей, 2013. – 320 + 496 с. – (Серебряный век. Паралипоменон).

ISBN 978–5–91763–165–3

Настоящее издание, в которое включены все выявленные на сегодняшний день тексты известного русского эмигрантского поэта Александра Самсоновича Гингера (1897–1965), дает наиболее полное представление о его литературном и эпистолярном наследии. I-й том наряду с поэтическим творчеством Гингера знакомит с его опытами в области прозы и эссеистики. Во II-й – включены переписка Гингера и его жены, поэтессы Анны Семеновны Присмановой (1892–1960), с представительным кругом поэтов и писателей русского зарубежья, а также разнообразные материалы, связанные с определением места обоих в истории эмигрантской литературы. Книга снабжена подробными комментариями и иллюстративным материалом.




СОДЕРЖАНИЕ

 

ТОМ I

 

Владимир Хазан. Победа духа над веществом. О жизни в поэзии Александра Гингера


ПОЭЗИЯ


Свора верных

Преданность

Жалоба и торжество

Весть

Из книги «Сердце»

Не вошедшее в книги

Из неопубликованного при жизни


ПРОЗА
Рассказы, очерки, эссе

Вечер на вокзале
Золотые надписи Валери
Цыганский романс
Из записной книжки <1>
Из записной книжки <2>
Из записной книжки <3>
Русский язык и литература во Франции
О разновидностях русского пятистопного ямба
Борьба за тепло


Коллективное творчество


Комментарии
Алфавитный указатель стихотворений

 

ТОМ II

 

ПИСЬМА

<Вводные замечания>

В.Л. Андреев. Письмо Гингера
А.В. Бахрах. Письмо Гингеру
Б.Б. Божнев. Письма Гингеру и Присмановой
В.И. Бологовской. Письмо Гингеру
В.С. Булич. Письма Присмановой и Гингера
И.А. Бунин. Письмо Гингера
В.В. Вейдле. Письмо Гингеру
М.В. Вишняк. Письма Гингера
Р.Н. Гринберг. Письма Гингеру и Присмановой
Б.К. и В.А. Зайцевы. Переписка с Гингером и Присмановой
Б.Г. Закович. Письма Гингеру и Присмановой
Г.В. Иванов. Письма Гингеру и Присмановой
С.О. Карский. Письма Гингера
Д.И. Кленовский. Письма Присмановой и Гингеру
Д. Кнут. Письма Гингеру
Н.В. Кодрянская. Письма Гингера
В.Л. Корвин-Пиотровский. Письма Гингера и Присмановой
Б. Котляр. Письма Присмановой и Гингеру
С.К. Маковский. Переписка с Гингером
В.А. Мамченко. Письма Гингеру
Н.С. Муравьев. Письма Гингеру
Н.Н. Оболенский. Письма Гингеру и Присмановой
Б.Г. Пантелеймонов. Письма Гингеру
С.Ю. Прегель. Переписка c Гингером
Э.М. Райс. Письмо Гингеру
Б.А. Рейн. Письмо Гингеру
Е.Б. Сосинский. Письмо Гингеру
Е.Н. Старова. Письмо Гингеру
Г.П. Струве. Переписка с Гингером
М.В. Талов. Письма Гингеру
Н.Д. Татищев. Письма Гингеру
З.С. Троцкая-Зильберквейт. Письмо Гингеру
Ю.П. Трубецкой. Письмо Гингеру
Б.А. Филиппов. Письмо Гингеру
Р.С. Чеквер. Письма Гингера и Присмановой
И.В. Чиннов. Письма Гингера


ПРИЛОЖЕНИЕ I

1. «Синтез стоика и нигилиста» (Д. Кнут Гингеру и о Гингере)
Акростих Кнута
Александр Гингер <фрагмент из очерка
«Первые встречи, или Три русско-еврейских поэта»>

2. «Гингер играл в моей жизни роль брата и друга»
(К. Терешкович о Гингере)

3. Г. Газданов. Памяти Гингера

4. «Укусы своры верных»
(Стихотворные пародии на Гингера и Присманову)
Две пародии С. Луцкого на Гингера
Две пародии Д. Кобякова на Гингера и Присманову


ПРИЛОЖЕНИЕ II

Зиу-Зин. Мадагаскарские духи


ПРИЛОЖЕНИЕ III

Избранная переписка между М.В. Таловым и С.И. Шаршуном


Указатель имен


 

ВЕСТЬ


 

ШАР

На что нам чудеса! Когда б ослепли мы,
когда бы слышать перестали –
мы к бурям бы рвались из медленной тюрьмы
и о пожарах бы мечтали.
Но несказанный шар сейчас осветит нас,
и знак подаст; и звуки встанут.
И будет слышать слух, и будет видеть глаз,
а ночь и глушь в могилу канут.
Каких чудес желать? Ведь их не может быть:
они уже у нас и с нами.
О том, чтоб не заснуть. О том, чтоб не забыть.
О том, чтоб не забыться снами.

1949

 

ВЕСТЬ

Ознобов и бессонниц тайных
нас утомляет череда
сцепленьем слов необычайных,
не оставляющих следа.

Средь ночи добровольно пленной
при поощреньи щедрой тьмы
мы пишем письма всей вселенной,
живым и мертвым пишем мы.

Мы пишем как жених невесте,
нам перебоев не унять,
чужим и дальним шлем мы вести
о том, чего нельзя понять.

Мы прокричим, но не услышат,
не вспыхнут и не возгорят,
ответных писем не напишут
и с нами не заговорят.

Тогда о чем же ты хлопочешь,
тонический отживший звон,
зачем поешь, чего ты хочешь,
куда из сердца рвешься вон?

1948

 

ГАЗЕЛА

Всем привет! Мудрец не знает ничего,
опыт нам не прибавляет ничего.
Время льется как холодная вода –
не дает, не отнимает ничего.
Солнце всходит и заходит, день исчез;
человек не понимает ничего.
Месяц всходит и заходит, день настал;
человек не вспоминает ничего.
Лжет язык любви, хвалу выводит льстец;
слово лжи не объясняет ничего.
В этих бейтах злую правду видишь ты;
ах! и правда не меняет ничего.
Слушай, слушатель! назойливый редиф
ключ всего тебе являет: ничего.
Бейты: двустишия. Редиф: повтор. (Прим. автора.)

1953

 

ФАКЕЛ

Эстафетный бег являет взорам
зрелище, которому найти
невозможно равного; с которым,
муза, не тебе ли по пути?

Муза, ты бродячему сюжету
передачи факела верна.
Если ты о жизни скажешь свету –
об огне ты говорить должна.

Наши нам назначены стоянки,
точные намечены места.
Под пятой – зеленые полянки,
над челом – святая пустота.

На местах законно неизменных,
на песках дорожки круговой,
бегуны команд четверочленных
думают о славе групповой.

И когда по звуку пистолета
выпущена первая стрела –
в кулаке зажата эстафета,
плотный пламень, дружные дела.

Впереди же, руку приготовя,
поджидает вполуоборот
переемщик, полный свежей крови,
взгляд назад, а тело наперед.

У того, который в беге ныне,
гром в висках; в мутящемся мозгу
мысль одна, оазисом в пустыне:
я дойду, сойти я не могу.

Он бежит, совсем уже кончаясь,
припадая к матери сырой;
и молчит, почти совсем отчаясь,
зрителей сочувствующий рой.

Нет: другой, сосредоточь вниманье,
твердый светоч ловко получи,
таинство сверши перениманья...
Замолчи, о муза, замолчи!

Из груди до горла – сердце наше
радости решительным броском,
слез неупиваемая чаша –
из груди до горла, быстрый ком.

На траву он валится, распятьем
руки он раскидывает; в гроб
он стремится к теплому разъятью
земляных и гнилостных утроб.

Все мы гости праздника земного,
в землю мы воротимся домой.
Торжеству квадратная основа –
я, мой сын, мой внук и правнук мой.

Я хочу тебя увидеть, правнук,
не хочу я скоро умереть,
мне бы жить примерно, жить исправно,
чтобы очень медленно стареть.

Век хочу исполнить Тицианов,
девяносто девять здешних лет;
если ж надо мне покинуть рано
этот глупый, но приятный свет –

не прошу я горя после жизни,
умоляю: траур упраздни;
легким смехом на обильной тризне,
шумом театральным помяни.

И когда я буду за барьером,
честь воздайте мне ядром, шестом,
и копьем, и диском, и барьером
даже в поколении шестом.

Я тебя люблю, благое лето;
хорошо, что не умрешь со мной.
Я сойду, отдавши эстафету
новым слугам прелести земной.

1939

 

ИМЯ

Никогда я не буду героем
ни в гражданской войне, ни в другой,
но зато малодушья не скрою
перед Богом и перед собой.

О бездонная горькая честность –
одинокая смелость моя!
Соблазнительная неуместность
нарциссического бытия…

Я люблю на меня не похожих:
пехотинца, месящего грязь,
и лубочного всадника тоже,
под шрапнелью держащего связь.

Но геройству не счесть категорий:
сколько крови, и гноя, и слез,
горя женщин и детского горя,
седины… этот пепел волос!

Не солдат, кто других убивает,
но солдат, кто другими убит.
Только жертвенность путь очищает
и душе о душе говорит.

Оттого-то широкораменный
нам не люб низколобый атлет,
лишний груз для души современной,
для труда наступающих лет.

Пусть я буду пустой чужестранец,
но могу я тебя восхвалить,
слабый: туберкулезный румянец,
сильный: воли вощеная нить.

Воспаленный чахоточным жаром
узкогрудый воздушный герой!
Пред тобою склонились недаром
поколенья, и бредят тобой.

В небеси совершенныя славы
(это – официальный Приказ)
ты в легенду вступаешь по праву,
кинув имя. Осталось для нас.

Вдоль сухого латинского сада
есть название улицы, есть.
В этом гордость столичного града
и о духе бессмертная весть.

Я хотел бы на улице этой
проживать, и мечтать о тебе,
в зимней стуже и в пламени лета
вспоминать о воздушной судьбе,

высекая мечтой лапидарной
в камне сердца – из выспренних сфер
три луча для земли благодарной:
Гинемер. Гинемер. Гинемер.

1940

 

УГОЛ

Незаслуженное чудо
ожидает за углом
тех, которым очень худо.
Обогни стоячий дом.

Усмири тревожный трепет
в шумной и большой груди.
Удержи сердечный лепет.
Темный угол обойди.

Воцари в спокойном сердце
золотую пустоту,
победи в пустынном сердце
кровяную суету.

Темный угол, угол дома
обойди и обогни.
Грянули раскаты грома,
брызнули его огни.

Тех, которым было худо,
белым счастьем обожгло.
Неожиданное чудо
не случиться не могло.

1955

 

УТРО

Теките, сутки. Просыпайся, спящий,
ценою тишины волнение купи.
В котел денной, обидами кипящий,
доверчиво вступи.

Да, этот свет и этот шум прекрасны,
затем что видишь ты, затем что слышишь ты,
покинув мир небесный, но неясный
покоя и мечты.

О счастие берущих и дающих,
тех, кто опять не слеп, тех, кто опять не глух,
неверующих или верующих;
о зрение и слух!

Седмижды на неделе воскрешенный,
благодари, благодари, благодари
за новый шум, средь ночи предрешенный,
за новый свет зари.

И утренних наплыв недоумений
сознательным умом в груди останови.
Вставайте, дни – высокие ступени
уверенной любви.

1950

 

ДОВЕРИЕ

Как жалок лепет слов твоих напрасных
в беспомощных молитвенных стихах,
как жарок ворох роз приснопрекрасных
в твоих руках, в чахоточных руках!

Сюда, Тереза, умершая рано,
мне, смертному, на помощь поспеши;
явись благоприятною охраной
в ночи, в ночи, во мгле, в глуши, в тиши.

Под сводами томления ночного
всё прошлое и пусто и темно,
но иногда блаженной вестью новой
воображение потрясено.

И в каждом вздохе, сердца в каждом бьеньи:
сюда, Тереза! ворох роз сюда!..
Проходят дни, растет уединенье,
встает гора греха, труда, стыда –

но ты, чахоточная королева,
пребудь с рабом, к слепому низлети,
оборони от грусти и от гнева
и руку горя властно отврати.

1944

 

СВЕТИТ МЕСЯЦ

Дочь моя живет в Лизгоре,
с мужем ей не скучно там.
А навязчивое горе
ходит по другим местам.

Бестелесно, но костляво
и косой ополчено,
всюду близко, вечно право –
прочно царствует оно.

Истощились наши силы,
страха нам не победить.
Мертвые легли в могилы,
приказав недолго жить.

Братья, сестры! Перед этим
жалким ужасом земным
станем мы подобно детям,
руки мы соединим

и, не плача и не споря,
будем верить чудесам.
Тварк ушел давно уж в море,
жив иль нет – узнаешь сам.

1947

 

СЕСТРА

Не говори как все: одной не миновать,
двум не бывать. Не две – неисчислимо много.
Отряд живых смертей с тобой шагает в ногу.
Забудь. Не вызывай. Страшись именовать.

Пока твоя болезнь тебя не обняла,
как сладострастница, которая потушит
твой пыл, умрет сама, но и тебя задушит, –
справляй в молчании привычные дела.

Не думай об ее коварных западнях.
Твоим житейским дням довлеет жизни злоба.
Не зная друга друг, перемогайтесь оба.
Бок о бок с ней живи в неблагодарных днях.

Ты знаешь, мы в бреду, и всё – туман и страх.
Но празднуй всем богам за то, что ты не болен,
что ты еще здоров, еще свободоволен
и к небесам взлетать, и опускаться в прах.

Она уже с тобой, хоть не пришла пора
тебе ее познать и с ней соединиться, –
намеченная тень, враждебная близница:
болезнь предвзятая, безмолвная сестра!

1948

 

ЗРЕНИЕ

Среди полета и паденья
уравновешивая путь,
неукоснительного бденья
прямым хранителем пребудь...

На склоне зрелости срединной
годов утраченных не жаль.
Назначен глазу опыт длинный:
слабее вблизь, сильнее вдаль.

Не так же ль в зрении сердечном
есть возрасты и времена?
Всё переменно, всё конечно,
и жизнь по-разному смутна.

Но постоянно умозрима
упокоительная ночь.
Случайное проходит мимо,
условное уходит прочь...

Дела отчаянья и розни
бесповоротно отмети;
ревнуй о том, чтоб к смерти поздней
с бесстрашным сердцем подойти.

1948

 

ТИБЕТСКАЯ ПЕСНЯ

Хвала вам, шесть концов: Восток, Юг, Запад, Север,
Зенит, Надир;
пусть будет мир для всех; для ангела, для зверя
пусть будет мир.

Я одолел подъем дороги нетенистой –
вот верх горы;
привет вам, шесть концов, с вершины каменистой
земной коры.

Как все, кто до меня стоял на перевале,
я вниз гляжу;
пред спуском, – как и те, что здесь перебывали, –
я положу

на кучу камень мой. Хвала живущим, жившим
вблизи, вдали –
на грани облаков свой камень приложившим
к трудам земли.

1953


 

БОРЬБА ЗА ТЕПЛО

Я не могу писать толково и связно: мне хочется сказать о речитативе летучей команды и о смешении искусств, о стихах на службе у колдовства и о борьбе за тепло – и обо всем сразу.
Может быть, в том, что я пишу, – много ошибочного или поверхностного. «Когда ученик готов, тогда является учитель». Но как же готовиться без учителя? Я учусь у себя самой и научилась только одному: понимать и любить пустоту. Как я устала! Учителя всё нет, и значит я всё еще не готова; и никто не подозревает, как я страдаю.
Я знаю, что никто меня не любит, а к этому так же нельзя привыкнуть, как нельзя привыкнуть к голоду и к холоду; и если бы у меня были крылья, они были бы подрезаны равнодушием окружающих.
Моя записная книжка – это я сама. По ночам я себя перечитываю, и речитатив летучей команды, как и тогда, заставляет замирать мое сердце...

Французские стихи в большинстве случаев мало действуют на русский слух, и французское поэзийное благозвучие не вполне доходит до русского человека, более или менее знающего французский язык; то же относится и к французскому пению, и к французскому театральному возглашению (так некогда называлась декламация). Нельзя сказать этого о стихах немецких или английских. Приходится думать, что неувязка коренится в основных свойствах языка, в его интонационных особенностях.
Однако это касается лишь литературы; там же, где стихи – не литература, а составная часть человеческого бытия, там чужое становится своим: французские народные песни, заговоры деревенских колдунов, причитания и заплачки, кое-где сохранившиеся, детские считалки (об их стародавнем происхождении написаны научные труды) и, наконец, самое древнее, самое большое чудо – речитатив труда, отмечающий последовательные усилия рабочей артели и определяющий их количество и качество.

Совсем молодой еще девушкой мне привелось гостить в нормандском заводском селе. Завод работал день и ночь, в три смены; каждый рабочий принадлежал к определенному цеху, но была и летучая команда, состоявшая из татуированных молодцов, ни к чему не пригодных, но на всё способных.
Темно-синие глаза, дионисийские попойки – так пьют, вероятно, в скандинавских странах нормандские дяди нормандских племянников, богатырского еще народа, уже загубленного алкоголем и Афродитой.
Летучей команде всегда находилось применение: разбивать, волочить, потрошить... Бывало, что заводская администрация пыталась повысить в чине кого-нибудь из летучей команды, но к оседлой работе никто из них не был склонен, у станка засыпал, и попытка кончалась убытком.
Однажды, во время прогулки, я застала летучую команду за какой-то черной работой. Они что-то выкорчевывали, а потом закапывали; не знаю, что это было, я никогда ничего не могла понять в технике. Знаю только, что было несколько движений и что работа требовала совместных и точных усилий.
Я подошла поближе. Старшой стоял неподвижно и напевал хриплым речитативом, точно неумолимый граммофон. Вот перевод – так теперь, через два десятка лет, это звучит в моей памяти:

Первый пойдет,
Первый пошел,
Первый идет,
Первый уйдет,
Первый ушел.

Второй пойдет,
Второй пошел,
Второй идет,
Второй уйдет,
Второй ушел.

Третий пойдет...

Лицо старшого выражало сосредоточенность, как это должно быть у жреца, совершающего магическое действо; и странно и сладко было слушать эту волшебную речь-музыку, слетавшую с губ нормандского пропойцы и кровосмесителя.
У меня в глазах стояли слезы; я имею обыкновение плакать каждый раз, как присутствую при уничтожении времени: при встрече наших дней с древностью, при общении живущих с умершими или при установлении контакта между людьми, разделенными пространством – окаменелым временем.
Я стояла, зачарованная, до самого конца урока. Темп работы не менялся, но когда, с последним ударом молота, замолк и последний звук припева, все рабочие вдруг стали похожи на мертвых птиц, и видно было, что они так устали, что даже не знают, как им начать отдыхать.
Это было так, как бывает у марокканских стрелков: под старинный заунывный напев бойцы идут легко, и ноги сами собой передвигаются, но после перехода – ноги в крови; песни больше нет, и уж нет сил переступить через порог у входа в казарму.
Или еще, когда знахарь заговорит зуб, и зуб не болит, а воспалительный процесс продолжается; и потом... нет, я не хочу сказать, что человек умирает: лучше и не думать и не говорить об этом.
А старшой тоже утомился, подобно сидячему болельщику, следящему за каждым движением футбольной команды. Не надо издеваться над зрителями спортивных состязаний, не занимающимися физкультурой.
Речитатив летучей команды – это были не стихи и не пение, а именно это страшное, вечное: голый ритм, живущий в мире вне человека и владеющий человеком помимо его воли. И рабочие-автоматы летучей команды были похожи на доисторических плясунов: «Мера стихов первоначально заимствована от мерного топоту ног в пляске, которую должно почитать предтечею музыки и поэзии и первою их руководительницею».
Какой гибельный яд – эти звуки, эти ритмы, опьяняющие человека; какой яд – все эти марсельезы, заставляющие убивать и умирать без страха и без воли!

Стихи – это и музыка, и мысль, и воля. Не только голый ритм бывает на службе у колдовства: идеоморфная поэзия производит чудеса.
Как много чудес на свете! Впрочем, я не иду так далеко, как Пурун Б<х>агат из второй Книги джунглей: «он думал, что всё есть не что иное, как огромное чудо», – я расскажу, как при помощи стихов я боролась с холодом в нетопленой комнате.
Я не имею права сказать, достигла ли я цели в своей борьбе за тепло. В этой области плоды личного опыта почти неразделимы, и мне было бы стыдно, если бы я узнала, что мои высказывания побудили кого-нибудь отказаться от покупки печки... Кстати, не только в нетопленой комнате можно вести борьбу за тепло: вы можете и на воздухе прорабатывать ваши мыслеформы, соразмеряя их ритм с ритмом вашего шага.
Я буду говорить о стихах термогенных, но, разумеется, это только удобный пример, и более широкая тема – стихи на службе у колдовства – затрагивает различные области жизни.
В русской поэзии можно найти, несомненно, немало материала, пригодного дли умной борьбы против холода (умной в том смысле, как бывает умная молитва и умный взор, то есть молитва без помощи органов речи и взор без помощи органов зрения).
Я остановилась на одном четверостишии князя П. Вяземского, которое меня поразило, когда я читала стихотворение «Масленица на чужой стороне» (1853):

Игры, братские попойки;
Настежь двери и сердца!
Пышут бешеные тройки,
Снег топоча у крыльца.

Но прежде чем приступить к рассказу о борьбе за тепло, я скажу о мучительном (в частности для писателя) вопросе о соотношении между формой-звуком и содержанием-смыслом. Об этом были и будут написаны книги. Но я не умею писать книг и даже не очень хорошо умею их читать. Простите меня за «взгляд и нечто», за «вокруг да около»; ах, как легко провалиться на экзамене – особенно на письменном – из-за неумения и нежелания ограничить себя!
Уместны ли переводы священного писания? Ведь первоначальный язык откровения есть орудие, посредством которого откровение проникает в умы; и спрашивается, не есть ли перевод – порча орудия. Церковь экзотерическая (протестантство) легче примиряется с переводом церковных книг, чем эзотерическая (католичество). Богослужение, заключающее в себе все благородные элементы театрального действа, вплоть до античной переклички хора с корифеем, безусловно, делает установку на звуковое качество слова преимущественно перед его смысловым качеством.
Но и в печатном слове не следует обращать пристальное внимание на чисто графическую его физиономию: наши буквы – не иероглифы и могут быть только условной транскрипцией звуков. То, что видит глаз, принадлежит живописи, а не литературе, и лесенки Маяковского, якобы подчеркивающие ритм, обременяют стихотворение бесполезным рисунком.
Боязнь словесных новшеств в церкви имеет прочные основания, и было бы недобросовестно приписывать ее косности, свойственной вообще людским установлениям. Но имеется ли в звуках древнего языка нечто, сообщающее слову значимость, которая умаляется вследствие перевода?
То, что одним кажется ребяческими бреднями, другим представляется физиологической действительностью: эти последние думают, что у древних сочинителей был ключ, утерянный нами и ощупью разыскиваемый теми, кто говорит о магии слов.
В нашем мире духовное одето веществом. Музыка – это колебания, и законы ее влияния на нас – физические законы акустики. И вот, говорят нам, псалмопевцы обладали знанием законов, управляющих особой музыкой слов; они «глаголом жгли сердца людей» не только благодаря смыслу этого глагола, но и благодаря его звуковому одеянию. Не потому ли, когда богослужение производится на одном из новых языков, некоторые фразы умышленно оставляются нетронутыми и произносятся на языке подлинника?
К несчастию, мучительные поиски утерянного ключа (вспомним хотя бы А. Белого) нередко искажают здоровое восприятие слова, имеющего собственные законы. Тональность слова – не тон музыки, и красочность слова – не краска живописи!
У каждого искусства есть начало и граница: начало – необходимая насыщенность, фактура, без которой получается любительство и покушение с негодными средствами; граница – предел выразительности (в круге возможностей данного искусства), за которым начинается смятение и суета. И потому так произвольны опыты смешения искусств, и недаром малиновый звон есть испорченный географический термин, а не передача красочного ощущения. А сонет Рембо о цвете гласных!? Сомнительно и случайно.
Актеры совершают роковую ошибку, желая выразить голосом больше, чем может дать слово, сказанное вслух. Отсюда болезненное взаимное непонимание между актерами и поэтами в деле чтения стихов. Возглашение стихов актерами – предприятие, обреченное на неудачу. В лучшем случае, физическое тело слова помогает душе слова – его смыслу. В среднем случае, эта звуковая оболочка нейтральна и не мешает: слова разных языков, звучащие по-разному, но значащие одно и то же, вызывают однородные ассоциации. Но в третьем – худшем – случае, физическое тело слова вредит душе слова – его смыслу. И поэтому так убоги наборы ничем не оправданных аллитераций.

Один мой знакомый антропософ заметил, что в заклинательном четверостишии князя Вяземского только третий стих магичен, так как борьба за тепло выражена в самых его звуках. Может быть, это и так, но звуки не всегда главное в слове: можно орудовать и размышлением.
Но прежде чем в борьбе за тепло вы начнете пользоваться данным четверостишием, вы должны привести свое тело в то состояние покоя, которое хорошо знакомо мистикам и атлетам: ваша мышечная система должна прийти в безразличие – раскрепоститься, как говорят танцовщицы. В духовной литературе встречается выражение «распустить члены». Это раскрепощение необходимо и для полного отдыха, и для полного усилия. Так гиревик подходит к штанге перед рывком, так отдыхает кошка.
Я сказала «безразличие»... Не только мышцам оно иногда пристало. Один известный святой говорит: «Состояние безразличия есть состояние ангелов». Конечно, он под безразличием разумел не равнодушие, а готовность к восприятию высшей воли...
Когда ваши мышцы раскрепощены, вы мало чувствуете свое тело, и оно как бы выключилось из обычного круга, ваше внимание нейтрально, и вы уже готовы к размышлению. Этого еще не достаточно для перехода сознания в другой план, но уже достаточно для борьбы за тепло.
Часто бывает, что размышление распадается на три периода; четверостишие князя Вяземского само распадается на три части, и вы постепенно переходите от одной части к другой. Я даю вам только схему, только намек. Здесь нет ни одной незаменимой детали. Но не останавливайтесь на идее отрицания. Не думайте: «мне не холодно», но думайте: «мне тепло». Пусть идея враждебного холода блекнет, пусть проясняется идея желанного тепла!

Часть первая, «Игры, братские попойки». В глубине комнаты камин. Жар дров. Недалеко от огня стол. Вы отходите от камина и идете к этому веселому столу, уставленному яствами. Дружба, хорошее настроение. И пейте: подвыпившие не простужаются.
Часть вторая. Вы отдаляетесь мало-помалу от источника тепла и приближаетесь к выходу – к источнику холода. Это и есть ваш мыслительный путь: постепенный отход от очага навстречу морозному воздуху; но вам не только не становится холоднее, а напротив, ваше внутреннее тепло дает вам ощущение совершенной неуязвимости. «Настежь двери и сердца!» Вы приближаетесь к выходу с сердцем нараспашку, вы отворяете двери, но внешний холод вас не пронизывает: вы чувствуете, как ваше собственное тепло одевает вас лучистой оболочкой. Ваша кожа защищает вас лучше, чем плотная одежда.
Часть третья. Вы без страха вышли наружу. «Пышут бешеные тройки, Снег топоча у крыльца». У лошадей столько животного тепла, что оно разливается вокруг, и ваше личное тепло вливается в общий резервуар. И вам будет тепло. Вам тепло.



Борьба за тепло. Оп. 1958. № 9. С. 86–91 (под псевд. Агния Нагаго). В ответ на некоторое недоумение редактора Оп Р. Гринберга, для которого рассказ Гингера оказался темен и непонятен (он отнесся к нему как фрагменту, вырванному из контекста), автор так объяснял свою Агнию Нагаго (полностью – в томе II. Письма):
Представьте себе род дневника: Агния Нагаго говорит о своих воспоминаниях, соображениях и впечатлениях; это не роман, так что нет никакого начала и конца, а есть куски дневника, каждый из которых является как бы самостоятельным рассказом. С моей точки зрения, мое «Воспоминание» совершенно законченное и самодовлеющее целое. Я считаю, что такая миниатюра и не нуждается ни в каких объяснениях, всё в ней просто и ясно.

Реагируя на появившуюся в Оп «Борьбу за тепло», Адамович в письме от 29 апреля 1959 г. писал Гингеру:
Также и удовольствие от г-жи Нагаго. Много чрезвычайно «тонкого» и верного. Только в нашем быту, и при преобладании ослов, вроде <Григория> Аронсона, – «кому это интересует»? «Опыты», по-видимому, кончаются, и очень жаль. В «Н<овом> Ж<урнале>» для Нагаги места не будет.
Одно возражение: это мужская статья, а не женская, и женский род звучит в ней фальшиво. Если бы «молодая девушка» долго стояла и глядела на молодцов, работавших в лесу, то кончилось бы тем, что они отпустили бы по ее адресу такое словцо, что, вся зардевшись, она убежала бы. Это у Агнии невозможная картина (Письма Адамовича: 300).

В тексте рассказа-эссе встречается несколько самоповторений: автор возвращается к мотивам и лексикону предыдущих «записок» Агнии Нагаго: так, подобно «Из записных книжек»-1, в «Борьбе за тепло» вновь упоминается «Книга джунглей», повторено выражение «покушение с негодными средствами», уже использованное в «Из записной книжки»-2 (так, кстати, называется одно из стихотворений Б. Поплавского), имеется даже автоцитата: «Моя записная книжка – это я сама» («Из записной книжки»-2).

Купить в интернет-магазинах: