Глюк Л.

Дикий Ирис / Пер. с англ. Б. Кокотова. Эссе М. Горелика. – М.: Водолей, 2012. – 120 с.

ISBN 978–5–91763–108–0

Женщина работает в саду. Выясняет отношения сама с собой, с миром, с мужчинами, с Богом. Говорят цветы. Каждый своё. Говорит Бог. И женщина, конечно. 54 монолога. Голоса несут разные вести, разное знание о мире, порой остро противоречат друг другу, но порой их нелегко различить.  Только монологи – повествователь отсутствует. Полифоническая поэма. Время течёт от утра к ночи, от весны к осени, от рождения к смерти. Красота и трагизм жизни. Внеконфессиональная мистика без повышенных букв. Тонкий психологизм. Стилистическая  простота.
Луиза Глюк (1943) удостоена многих литературных наград. «Дикий Ирис» (1992) – по мнению критиков, лучшая её книга – отмечена Пулитцеровской премией.

 


БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА



Луизa Глюк родилась в Нью-Йорке в 1943 году. Училась в Сара Лоуренс-колледже а затем в Колумбийском университете. Автор одиннадцати сборников стихотворений, последний из которых, «Аверно», издан в 2006 г. Несколько книг Луизы Глюк удостоены престижных наград; в частности, «Дикий Ирис» (1992) получил Пулитцеровскую премию и премию Поэтического общества Америки. Среди других её наград – премия Боллингера в поэзии, Ланнан Литературная премия, премия Уоллеса Стивенса. В 1999 г. Луиза Глюк избирается канцлером Академии американских поэтов. В 2003–2004 гг. она названа поэтом-лауреатом США. В разные годы преподавала в Колумбийском университете, Университете штата Айова, в Беркли, Брендайзе и Гарварде. В настоящее время Луизa Глюк живет в Кембридже; преподает в Йельском и Бостонском университетах.


Борис Кокотов
– поэт, переводчик; автор нескольких сборников стихотворений а также ряда переводов из немецкой и современной американской поэзии. Живет в Балтиморе.


Михаил Горелик
– литературный критик, эссеист; публикуется в журналах «Новый мир», «Вопросы литературы», «Лехаим» и других. Живет в Москве.



ДИКИЙ ИРИС


В конце страдания
появилась дверь.


Выслушайте меня:
то, что вы называете смертью,
я помню.


Сверху шорохи, колыхание ветвей.
И – провал. Тусклое солнце
мерцает над голой поверхностью.


Страшно,
оставаясь сознанием,
быть похороненным в чёрной земле.


Но это прошло. То, чего вы боитесь,
быть душой, погружённой в молчание,
кончилось внезапно; земля
чуть подалась – первое, что различаю:
птицы, мелькающие в низком кустарнике.


Вы, не помнящие
переход из другого мира,
слышите, я снова могу говорить;
возвращающийся из забвения
возвращается, чтобы найти свой голос.


Из центра моей жизни забил
могучий фонтан – глубокие синие
тени на морской лазури.



УТРЕНЯ


Недостижимый отец, когда мы были
изгнаны из рая, ты создал
копию, место, чьё отличие
заключалось в его назначении:
преподать нам урок; в остальном –
полное сходство: красота там и здесь,
красота без изъяна. Одно неясно:
в чем состоял урок? Предоставленные
самим себе, мы изнуряли друг друга. Настали
беспросветные годы; поочерёдно
мы трудились в саду; слёзы
наполнили наши глаза, когда
лепестки затуманили землю,
тёмно-красные, нежно-розовые –
мы не думали о тебе,
кому учились поклоняться.
Мы просто знали: человек не может любить
только то, что отвечает любовью.



ПОДСНЕЖНИКИ


Известно ли вам, что было со мной? Вам знакомо
отчаяние – вы должны
понимать, что такое зима.


Я не рассчитывал выжить
в тесной земле. Я не рассчитывал
снова проснуться, ощутить
во влажной почве моё тело,
способное к отклику, всё ещё
помнящее, как открыться
холодному свету
ранней весны –


с испугом, да,  но вновь среди вас,
с отчаянным криком радости


на холодном ветру нового мира.



УТРЕНЯ


Прости, если скажу, что люблю тебя: сильным
постоянно лгут, ибо слабые
подвержены страху. Я не могу любить
непредставимое, а ты почти ничего
о себе не открыл: подобен ли ты боярышнику,
всегда тот же самый, всегда на том же месте,
или более схож с наперстянкой, противоречивой, сперва
выпустившей розовый шип среди маргариток на склоне,
а на следующий год – пурпурный, среди роз? Ты должен
понять, нет пользы в молчании, поощряющем верить,
что ты одновременно и боярышник, и наперстянка,
и ранимая роза, и упрямая маргаритка – остаётся думать:
ты попросту не существуешь. Это действительно то,
что ты ожидаешь от нас? В этом ли объяснение
тишины раннего утра, когда
еще не стрекочут цикады и коты
во дворе не дерутся?



БОЯРЫШНИК


Рядом, но не
рука в руке: я наблюдаю
за вами, идущими через сад – тот,
кто не может передвигаться, умеет
замечать; мне незачем
преследовать вас:
люди оставляют
отпечатки своих чувств
повсюду – цветы
валяются на тропинке,
золотые и белые
лепестки трогает
ветер; мне незачем
быть там, где вы сейчас, в поле,
чтобы понять причину
вашей поспешности: страсть
или гнев –  что ещё
могло вас заставить
бросить собранное?



ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ


Что вы сказали? Вы хотели бы
жить вечно? Другие ваши идеи
столь же притягательны? Определённо,
вы не замечаете нас, не слышите нас,
на вашей коже
солнечные пятна, пыльца
жёлтых лютиков. Я обращаюсь
к вам, глядящим поверх
высокой травы, трясущим
своей погремушкой:
о душа! душа! Сколько можно
вглядываться в себя? Одно дело –
презрение к людям, но почему
пренебрегать обширным
лугом? Куда устремлёны ваши взоры,
скользящие над головами лютиков?
Убогое представление о небесах: отсутствие
изменений. Лучше, чем на земле? Что
можете знать об этом вы, затерянные среди нас,
не укоренённые ни здесь, ни там?



КРАСНЫЙ МАК


Великая вещь –
не иметь ум.
Чувства, о да,
ими я наделён; они
мною правят. У меня
есть господин в небесах  –
солнце; я открываюсь ему,
обнажая моё сердце,
полное огня, подобного
его собственному огню.
Чем ещё может быть такое великолепие,
как не сердцем? О мои братья и сестры,
были ли вы такими, как я, некогда,
до того, как стали людьми? Позволяли ли
вы себе открыться –  единожды и до конца –
зная, что другого раза не будет?
Потому что, поистине,
я говорю сейчас так,
как это делаете вы. Я говорю,
потому что разрушен.



ВЕЧЕРНЯ


Некогда я верила в тебя; я посадила смоковницу.
Здесь, в Вермонте, в стране без лета.
Это была проверка: если дерево выживет,
значит, ты существуешь.


Следуя моей логике, тебя нет. Или ты пребываешь
исключительно в местах с более тёплым климатом,
в жгучей Сицилии, Мексике, Калифорнии,
где выращивают невообразимые
абрикосы и прихотливые персики. Вероятно,
они видят твоё лицо там, в Сицилии; у нас –
разве что подол твоего одеяния. Я должна заставлять себя
делиться с Джоном и Ноахом выращенными помидорами.


Если где-то в другом мире есть справедливость,
те, кого природа принуждает
к умеренности, должны получить
львиную долю от всех вещей,
предметов вожделения – жадность,
обращённая в хвалу тебе. И никто не восхваляет
ревностней, чем я, с такой мучительно сдерживаемой
страстью; никто не достоин больше, чем я,
сидеть по правую руку, если таковая существует,
вкушая от скоропортящейся, но бессмертной смоковницы,
которой странствия не под силу.



БЕЛЫЕ ЛИЛИИ


Для мужчины и женщины
возделанный ими сад подобен
звёздному ложу, здесь они
медлят летним вечером –
но становится зябко и внезапно
их охватывает страх: это
может кончиться, подвергнуться
опустошению. Всё, всё
может быть утрачено;
в душистом воздухе бесцельно
вздымаются узкие колонны, за ними
волнующееся море маков –


Тише, любимый. Мне безразлично,
сколько лет отпущено до возвращения:
этим летом нам предстала вечность.
Я чувствую твои руки хоронят меня,
чтобы её великолепие открылось.

Купить в интернет-магазинах: