Бёсёрмени З.

Регал / Пер. с венгерского Ю. Гусева – М.: Водолей, 2012. – 240 с.

ISBN 978–5–91763–101–1

Слово «регал» означает всего лишь «лагерь». Но не ГУЛАГ, не гитлеровский концлагерь. Это – перевалочный пункт, место, где люди, бежавшие из тоталитарных коммунистических режимов, какое-то время вынуждены были находиться, готовясь к новой жизни. Широкому читателю мало что известно об этих учреждениях, созданных на Западе в первую очередь для того, чтобы отсеивать криминал и шпионов. Будни такого лагеря, полные томительно ожидания, проблем и конфликтов, описаны – на материале собственного опыта – автором, венгром по национальности, гражданином западного мира по ментальности, давно нашедшим себя в свободном мире.


Золтан Бёсёрмени – писатель удивительный, необычный, как и его жизнь. Родившись в бедной семье, восемнадцати лет он убегает из дома, а вскоре после тридцати, по политическим причинам, бежит из Румынии. Затем из Трайскирхенского лагеря беженцев близ Вены Бёсёрмени уезжает в Канаду. В Йоркском университете получает диплом по специальности «Философия». В последние годы Бёсёрмени целиком посвящает себя писательскому труду. Опубликовано несколько его поэтических сборников; два романа стали бестселлерами. Романы «Ванда навсегда» и «Мягкая плоть ночи» изданы в России.
«Регал» – это, собственно говоря, «лагерь». Но не ГУЛАГ, не гитлеровский концлагерь. Это перевалочный пункт для тех, кто, не выдержав тюремных порядков «реального социализма», бежал – порой рискуя жизнью – на Запад ради воздуха настоящей свободы.
Регал – нечто вроде чистилища, где беженцы, люди самые разные по характеру, по воспитанию, по социальному статусу, по целям, которые они перед собой ставят, готовятся, с большим или меньшим успехом, к новой жизни. Пестрый, полный томительного ожидания, проблем и конфликтов быт этого «чистилища» описан человеком, который сам прошел через него и, пройдя, сумел найти себя и добиться успеха в свободном мире.

 


РЕГАЛ

 

То, чего на свете не бывало,
не стареет никогда.
(Ф. Шиллер, Друзьям.
Перевод Н. К. Чуковского.)


Я изо всех сил стараюсь не видеть черных, изъеденных зубов в его выдающейся вперед верхней челюсти.
Он склоняется к моему лицу. Я ощущаю его дыхание, затхлое, с густой чесночной вонью.
Колючий взгляд вонзается мне в глаза, словно намерен выжечь их изнутри.
Я не шевелюсь, терплю, пока он хлещет меня словами, вонзает мне в сердце стрелы своей злобы. Парализует мою волю, лишает меня остатков решимости, обрушивает на меня лавину липкого страха.
Да, я уверен: именно этого он и хочет.
Я собираюсь с силами.
Воля капля за каплей возвращается в мою душу. Будь что будет: я должен сделать это. Я покажу, кто я такой. Нет, я хочу не упрямством его сломить: я пытаюсь найти, разбудить в нем кроху добра, человечности, которая должна же, должна быть в его сердце. Я терпеливо нащупываю тропинку, которая приведет меня туда.
– Чего?! Имя?! – орет он. – Зачем тебе знать, тварь, как мое имя?!
В углах его глаз – грозные тени.
– Тут только я имею право задавать вопросы и указывать!
Чесночное облако вновь окутывает мое лицо. Но оно уже не будит во мне острое отвращение. Я вообще ничего не чувствую. Вернее, кое-что чувствую все-таки: глубокий, всепоглощающий стыд.
«У него на кону жизнь. А у меня? Что у меня?»
Мысли бросаются на меня голодными, разъяренными псами. Словно я – затравленный заяц. Или заклятый враг...
«Конечно, враг. Если спросил у старика, как его имя, то ты – враг ему».
Мне стыдно. Хотя сейчас нет времени для переживаний. Пора в путь! Пора отправляться к границе.
«К границе? Что такое граница? Есть ли она? Может, это всего лишь игра воображения? Где-то там, в шелковых черных завесах ночи, прячется что-то, что называют границей. Граница – то, что я должен перешагнуть. Добраться и преодолеть. Это – нечто, разделяющее два мира. Мир, где царит власть, лишенная смысла, и мир, управляемый властью осмысленной. В первом люди только мечтают о свободе, только тоскуют по ней, во втором – ежедневно и ежечасно практикуют ее».
Чистый амок... Меня куда-то несет, я лечу, сломя голову, забыв обо всем. Но я не чувствую себя безумцем: мне не до этого, сейчас я сосредоточен лишь на одном: убежать, спастись, вырваться на свободу.
«Убежать?.. От себя самого?»
Старик медленно отстраняется. Между нами снова нормальная человеческая дистанция. Я не смотрю на него.
Я не смею смотреть на него. Мягкая ночь прячет его глаза, его рот с выдающимися вперед гнилыми зубами.
– Тогда – поехали! – командует он. Словно на свете нет других слов, кроме хлестких приказов.
«А разве есть другие?..»
Старик выходит на улицу первый. Подождав, пока выйду я, резким движением захлопывает дверь. Повернув в замке ключ, опускает его в карман, потом сует за ним руку, словно проверить, на месте ли тот, и, повертев, неловко, словно чего-то смутившись, вытаскивает руку.
На углу стоит, глухо фырча, ветхая легковушка, из выхлопной трубы ее вырываются клочья дыма.
Моросит дождь.
Вкрадчиво. Неторопливо. Упорно.
– Ну, ладно… А то дождемся чего-нибудь, – не оборачиваясь, говорит старик и усаживается рядом с водителем.
Я сажусь назад, хлопаю дверцей. Старик кивает; можно подумать, он одобряет, что я так энергично закрыл дверь.
Но нет: оказывается, он кивнул шоферу. Тот быстро трогает с места.
Мы трясемся по проселочной дороге.
Я пока не знаю, куда мы едем.
Эти двое, на передних сидениях, наверняка знают, куда.
До приграничной деревни. Оттуда – назад.
Но уже без меня!
Им есть куда и зачем возвращаться. А мне?..
Спроси меня сейчас кто-нибудь, просто из любопытства, хотел бы я возвратиться или не хотел бы, – вряд ли я мог бы сразу ответить на этот несложный вопрос.
Но никто этого не спросит.
Я, не отрываясь, смотрю на дорогу. Дождевые капли шуршат по стеклу, тусклыми змейками ползут вниз и в стороны, затрудняя видимость.
Видимость, которой я и без того практически лишен.
«Дождь-то – все усиливается. Хлещет, как из ведра, – думаю я. – Уже не дождь, а настоящий ливень. Водопад…».
Белые стрелы мечутся в дождевой завесе, вспахивают обложенный черными тучами небосвод, словно пишут на нем загадочные, неразборчивые знаки.
Мне все равно, что они пишут. Я сижу на заднем сиденье, случаю шум ненастья, перемешивающийся с гулом двигателя.
В голове ни единой мысли. И пускай. Мне сейчас ни о чем не хочется думать.
Старик вынимает сигарету. В слабом свете приборной доски я вижу в его руке коробок, слышу чирканье спички. Едкий, неприятный дым наполняет пространство салона, щиплет глаза.
Мне хочется кашлять, но я терплю, удерживая кашель в горле. Мне кажется, сейчас лучше сделать вид, будто меня вообще нет.
Рыхлый пучок света от фар скачет по мокрой дороге.
Люди с мертвой душой передвигаются в мертвом, равнодушном пространстве.
Все дальше и дальше.
– Когда высадим тебя, запоминай, что я скажу. Повторять не стану. Если поймешь и усвоишь, то проскочишь. – Старик оборачивается назад. Голос его как наждак. Грубый, шершавый, высокомерный, презрительный.
Старик не видит, как потускнел мой взгляд, как посинели губы. Не знает, что руки мои холодны, как лед.
Я буквально трясусь от холода.
С чего это вдруг я так продрог? Еще минуту назад чувствовал себя совершенно нормально… Я стискиваю зубы, чтобы они не стучали.
Старик и не подозревает об этом.
Не подозревает он и о том, как мне страшно. Мне некому об этом сказать, я так одинок в этой дребезжащей машине, за спинами старика и шофера, с едким табачным дымом, который, кажется, проникает даже под одежду.
Мне вспоминается дом. Теплое одеяло. Жена. Дети. Я мотаю головой, хмурю брови. Я сержусь на себя за то, что допускаю в душу эти образы, которые прогоняют остатки решимости, лишают твердости.
«Господи, не искушай меня! Избавь от муки соблазнов! Спаси меня от себя самого!» – шепчу я.
Если бы это имело смысл, если бы кто-нибудь попросил меня, я все равно не смог бы сейчас ничего сказать.
Слово, одно лишь слово, произнесенное вслух, так бы подбодрило меня. Стало бы моим щитом и оружием.
Да мало ли чем оно могло бы стать!..
Старику плевать на меня, поэтому он молчит. Из чистого садизма… А может, чувствует: со мной происходит что-то, во что нельзя вмешиваться, чтобы не вызвать в душе непоправимые разрушения...
Я даже не заметил, что мы давно выехали из города. В этом всепоглощающем страхе человек не в состоянии следить, что творится вокруг.
«Сижу, погрузившись в себя, и умираю от жалости к себе. Как омерзительно!»
Да, вот что я думаю.
И больше – ничего. Абсолютно ничего.
Даже мысли в голове у меня умолкли.
– Не торопись! – говорит шоферу старик. Голос его звучит спокойно, размеренно. – Когда едешь неторопливо, это никому в глаза не бросается.
Водитель поднимает плечи, качает головой из стороны в сторону: видно, у него затекла шея и он, не отрывая рук от баранки, старается немного размяться.
Ночь так остра, что можно ею горы нарезать ломтями.
Но это вижу лишь я.
Это моя тайна.
Я один знаю об этом.
Рядом со мной на сиденье – коричневая дорожная сумка. Я кладу на нее руку, нащупываю в ней книгу. Эту книгу я взял с собой, готовясь к побегу.
Машину сильно тряхнуло. Шофер тормозит, меняет передачу, снова увеличивает скорость.
– Чертовы дороги! – ворчит он, но потом, словно устыдившись своей раздраженной реплики, умолкает.
Я бы смотрел и смотрел в ночь, если бы в ней хоть что-нибудь было видно.
Вспышка молнии. Оглушительный грохот.
Дождь хлещет. Он заливает дорогу, машину, плотную, черную тьму.
Меня.

По-настоящему даже не могу сказать, что я как-то планировал этот побег. То есть, конечно, перед тем как отправиться в неизвестность, я некоторое время размышлял об этом. Но не говорить же дежурному офицеру, что просто взял и кинулся куда глаза глядят, или что-нибудь в этом роде.
Офицер склоняется над картой, в руке у него карандаш, он ведет им по цветным пятнам и контурам.
– Здесь? – произносит он, ткнув карандашом в какую-то точку.
Я, наклонившись, читаю название населенного пункта.
– Да, – говорю я и киваю с таким видом, будто у меня гора с плеч свалилась, хотя я всего лишь подтверждаю то, что произошло на самом деле.
Ладони у меня взмокли. Я вижу, как поблескивает на них пот. Опустив руки, я вытираю их о штаны.
– Вот, стало быть, каков был наш великий побег… – говорит офицер и садится за стол напротив меня.
Я не отвечаю. Я смотрю на карту. На ту самую точку на карте.

– Если не будешь идти точно по направлению к тем огням, то собьешься с дороги, которая ведет через границу, и, в конце концов, вернешься туда, откуда вышел. Твердо помни об этом. Все время двигайся в сторону тех огней, вон, видишь? – Старик машет рукой куда-то вдаль.
По рукаву его пальто катятся капли дождя. Он не стряхивает их, хотя влага, должно быть, уже насквозь пропитала ткань. Я не вижу этого, лишь догадываюсь, потому что я тоже промок: на спине и плечах я ощущаю холод сырой ткани.
Мне так хочется спрятаться назад, в машину, куда уже сел, не сказав ни слова на прощание, старик. Но я не могу шевельнуться. Ноги мои словно вросли в землю.
Я стою.
Стою неподвижно.
В слабом свечении приборной доски я еще различаю угрюмое лицо старика. Больше я его никогда не увижу. Но в голове у меня совсем другое: меня мучает странное любопытство, хочется знать, о чем он сейчас думает. И думает ли о чем-нибудь.
Двигатель негромко взревывает. Машина, всего в нескольких метрах от меня, с натужной медлительностью разворачивается, чтобы ехать назад. Я оцепенело стою на обочине.
Ослепительный зигзаг рассекает черную мглу небосвода, высвечивая окрестности. Я испуганно прыгаю в кукурузу, забыв о том, что еще мгновение назад не мог шевельнуться, превратился в камень, вообще умер.
Я сижу в кукурузе. Вернее, напряженно жду чего-то, присев на корточки. Колени мои затекли; надо бы встать и идти.
Молнии сверкают теперь беспрерывно, раскаты грома сливаются в канонаду. Вспышки полыхают прямо над головой, потом постепенно сдвигаются к горизонту. Но грохот не утихает; он как будто даже усиливается.
Я мало-помалу собираюсь с духом.
Кукуруза вокруг такая высокая, что я и при вспышках молний вокруг ничего не вижу.
«И как я теперь найду те огни? Где надежда, где дорога, что ведет к свободе?»
Не знаю, что помогло мне обрести равновесие; но я вновь чувствую, как кровь течет в жилах, как наливаются силой мышцы.
И вот вдали, в бездонной мгле, я обнаруживаю россыпь тусклых пятен света. Это о них говорил Старик. Я направляюсь в ту сторону. Толстые мокрые стебли хлещут меня по плечам, по лицу.
Я не думаю ни о чем.
Только стараюсь держать направление.

Офицер вытаскивает из кармана смятую пачку.
Вынимает сигарету.
Сует ее в рот.
Смотрит на меня.
Неуверенно пододвигает пачку мне.
Я вежливо отказываюсь.
Вспыхнувшая спичка освещает его лицо. На правой щеке – белый след старого шрама. До сих пор я его не замечал. Правда, у меня на это и времени не было. Я был слишком занят собой.
Офицер крутит диск на телефонном аппарате.
Из трубки доносится чей-то неразборчивый голос.
Сигаретный дым щиплет мне веки, выжимая слезы. Я стараюсь незаметно вытереть глаза.
После короткого разговора офицер кладет трубку, встает и делает мне знак: мол, идите за мной.
Открывается дверь, мы идем через какие-то комнаты или кабинеты, выходим в просторный, с высоким потолком коридор.
Сегодня суббота.
Это, видимо, объясняет, почему Регал, куда ведет меня офицер, кажется вымершим.
В коридоре мы тоже ни с кем не встречаемся.
Все двери, выходящие в коридор, закрыты.
Офицер идет на пару шагов впереди меня. Походка его упруга, мягка, почти грациозна. Если бы только не скрип каучуковых подошв, который режет мне слух!..
Наконец, перед одной дверью мы останавливаемся. Офицер, подождав меня, входит в просторное помещение с множеством стеллажей.
Он направляется в угол; там, за невысокой стойкой, сидит молодой человек – кладовщик, судя по всему. Офицер, показав на меня, просит выдать постельное белье, полотенце – все, что положено.
Парень поднимает на меня взгляд. В его глазах – ни особого интереса, ни враждебности. Только дежурное внимание.
Записав мое имя, он вносит его в картотеку, затем быстро, без суеты, находит на стеллажах все необходимое: наволочку, простыню, одеяло, мыло…
Офицер, опершись на стойку, молча ждет.
Ну вот, все готово.
Я беру вещи в охапку.
Мы опять в коридоре.
Снова звучит так раздражающий меня скрип подошв.
В коридоре по-прежнему пусто. Это безлюдье, эта атмосфера конца света действует на меня удручающе.
Офицер идет впереди, я – за ним, отстав на пару шагов.
В конце коридора мы останавливаемся. Офицер нажимает кнопку звонка слева от застекленной двери с решеткой. Через несколько секунд я слышу короткое жужжание и щелчок.
Мы выходим на лестничную площадку и идем вверх по лестнице. Поднявшись на один пролет, я замечаю на каменных ступеньках коричневые пятна, похожие на засохшую кровь.
Офицер идет теперь рядом со мной.
Мы вместе поднимаемся вверх.
Он видит, что я кошусь на ступени.
Но молчит.
Еще одна площадка. На очередном повороте, на штукатурке, которой покрыта стена, следы пуль.
«Похоже на автоматную очередь», – думаю я. Но молчу.
Офицер, словно прочитав мои мысли, машет рукой.
– На прошлой неделе бунт здесь был, – говорит он, не останавливаясь.
На следующей площадке в глаза мне бросается решетчатая дверь с разбитым вдребезги стеклом. Вокруг – щербины от пуль.
Я крепче прижимаю к груди охапку постельного белья.
– Бунтарей в основном уже забрали и посадили. В камере, где тебе пару дней придется провести, остались еще один-два, но эти смирные, – объясняет офицер, нажимая кнопку на дверном косяке.
Снова жужжание и щелчок. Мы входим в коридор.
– Это – следственный изолятор Регала. Мы его зовем – накопитель.
Офицер открывает первую дверь, пропускает меня вперед.
В помещении сидят за столом два человека в униформе. У одного из них на плече автомат. Видно, что он как раз собрался уходить.
– Вот, новенького привел, – говорит приведший меня офицер.
Те двое ухмыляются.
Я стою перед ними, чувствуя себя совершенно беспомощным.
В голове ни единой мысли.
Тело словно парализовано.
И все же будто какая-то невидимая сила управляет мною. Я все вижу и слышу, я понимаю, что со мной происходит, но думать об этом не в состоянии.
– Поместите его в двадцать восьмую, – говорит тот, что привел меня, и уходит.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Купить в интернет-магазинах: