Век перевода: Антология русского поэтического перевода XXI века. Второе десятилетие. / Сост. Е. В. Витковский. – М.: Водолей. 2012. – 624 с.

ISBN 978–5–91763–095–3

Идет второе десятилетие XXI века. В третий раз антология «Век  перевода» собирает работы современных поэтов-переводчиков, работающих в десятках городов, в доброй дюжине стран Европы, Азии, Америки. В книге представлены произведения поэтов полутора последних тысячелетий; стихи переведены на русский с двадцати шести языков. Основная часть авторов этой антологии – группа переводчиков, постоянно сотрудничающих на форуме сайта «Век перевода».
Книга адресована широкому кругу читателей: от специалистов по зарубежной литературе и истории русского поэтического перевода до простых любителей поэзии.

 



ТРЕТЬЯ СТРАЖА


Когда на улицах темным-темно, когда на них нет не только электрического, но даже масляного освещения (то ли герцог скуп, то ли мэр в бегах) – в дозор выходит ночная стража со слабыми фонарями наперевес. И хоть насколько-то, но людям в домах спокойней: вне зависимости от того, предаются ли они древнейшему и мудрейшему делу тьмы (занимаются любовью), или занимаются самым бестолковым из ночных дел – смотрят телевизор. А стража идет по средневековому городу, только подковки сапог о брусчатку отбивают ритм: у стражи – рабочее время, трудовая, обычная ночь.
Поэт-переводчик нынче работает почти исключительно по ночам: днем его тревожат заботы о хлебе насущном, вечер обычно уходит неизвестно на что, – и лишь когда заснут окружающие – не раньше, чем в полночь – он подходит к компьютеру, достает книги, блокноты, словари, и знает: три-четыре часа дальше в его распоряжении.
Третья стража, Tertia vigilia: так называлось у древних римлян это самое темное время ночи, с полуночи до трех часов. Но нынче в домах обычно есть освещение. А если нет – хороший поэт умеет обходиться вовсе без света: стихи можно сочинять и в полной темноте. Да и переводить – тоже. Это в точности третья стража – время до трех часов ночи. Конечно, если работа идет, поэт проработает и дольше… но это «как Бог скажет». По большому счету у творческого человека круглые сутки – не проходящее время «третьей стражи».
Перед читателем – третий выпуск антологии «Век перевода». Наша собственная третья стража. Первые два выпуска (2005 и 2006) были посвящены воскрешению жанра в XXI веке, в первом его десятилетии. Третий отражает картину уже сложившегося искусства в начале второго десятилетия века. Многое осталось прежним: в первом выпуске были собраны переводы с двадцати языков, во втором – с двадцати восьми; в нашем издании можно прочесть поэтические переложения с двадцати шести языков. На этот раз отсутствует античность, зато довольно обширно – и впервые – присутствует кельтский мир. Отрадно и то, что никаких переводов с подстрочника (зло ХХ века) уже давно нет: все стихотворения переведены с оригинала.
Осталось в прошлом и деление на «московскую», «ленинградскую», «эмигрантскую» школы перевода. Мир стал един, и живешь ты в Монреале или в Орске, на юге Урала или в центральной Португалии, в пригороде Филадельфии или в ста километрах от Санкт-Петербурга, в Балтиморе или в Бишкеке – уже не важно. Всех участников постоянно действующего семинара на форуме сайта «Век перевода» соберет «у экранов» Интернет.
Нас немного – от полусотни до сотни человек, и мы распылены по всему земному шару. В нынешней антологии авторов почти полсотни.
Что изменилось во втором десятилетии XXI века? В основном, наверное, перераспределился круг авторов, привлекающих читательское внимание. Никому не запретишь, конечно, переводить Бодлера по двадцатому разу, Рембо по тридцатому, Гете или Эдгара По по пятидесятому, а Рильке или Гейне – по сотому. Даже и Шекспир по пятисотому разу все равно кем-то штурмуется. Но основной круг авторов все же существенно изменился. После выхода в свет антологий «Семь веков французской поэзии» (СПб., «Евразия», 1999), «Семь веков английской поэзии» (М., «Водолей Publishers», 2007), после появления в Интернете сайта «Век перевода», где уже более чем тысяче поэтов-переводчиков XX–XXI вв. посвящены авторские страницы, стали видны зияющие пробелы в нашей культуре.
Но поэзия – тот самый колодец, из которого сколько ни черпай, а остается столько же, если не обнаруживается, что сделать предстоит еще больше. К тому же приходят новые мастера, а прежние – уходят; в память об одном из тех, кто активно участвовал в подготовке этой книги, об ушедшем от нас в 2010 году Валерии Савине, его подборка включена в антологию.
И еще один важный пункт: переводы из Аркадие Сучевяну, Уве Ламмла, Фернандо Граде, Жана Пьера Рави и ряда других поэтов публикуются с любезного разрешения авторов и правообладателей, за что коллектив «Века перевода» приносит им особую благодарность.
Несомненно, что ни поэзия, ни филигранное, доведенное до блеска в России искусство поэтического перевода, на нас не закончится. Тут всегда вспоминается строфа немецкого поэта Б. фон Мюнхгаузена, завершающая его стихотворение «Золотой мяч» (перевод Арк. Штейнберга):


В тени времен мерещится мне сад,
Где, жребием играя человечьим,
Мяч золотой мы, улыбаясь, мечем
Всегда вперед и никогда назад.


Поэты-переводчики заняты именно этим. Никогда не стоит обижаться, если кто-то и что-то перевел лучше тебя: радоваться надо. И, по возможности, делать для русской поэзии что-нибудь новое, чего раньше в России практически никто не читал: тридцать или сорок языков, с которых мы переводим, никому в одиночку не осилить.
Потому наше искусство необходимо.

Евгений Витковский

 



МАРИЯ, КОРОЛЕВА ШОТЛАНДСКАЯ
(1542 – 1587)


ФОТЕРИНГЭЙ*


И кто ж я ныне? Для чего живу?
Зачем рассудок мой доселе цел?
Я, бедный призрак, бледный, словно мел,


Средь бела дня блуждаю наяву.
Враги, уймите злобную молву!
Зачем теперь высокий мне удел?
Судьба в меня пустила столько стрел,
Что, мнится, поистерла тетиву.


А вы, меня любившие друзья,
Простите: ни здоровья больше нет,
Ни сил – опорой вам не стану я.
Мечтаю лишь покинуть этот свет –


И, отстрадав покорно до конца,
Покой сыскать в обители Творца.


* Городок в Нортгемптоншире, где Марию Шотландскую судили и обезглавили.


Пер. С. Александровского



ФРАНСИСКО ДЕ КЕВЕДО
(1580–1645)


ПОГРЕБЕННОМУ В СОБСТВЕННЫХ РАЗВАЛИНАХ РИМУ


О пилигрим, ты ищешь в Риме Рим,
Но Рима нет... Великий Рим – руина.
Стал Авентин могилой Авентина,
И Палатин надгробием своим.


На медальонах временем слепым
Источен камень. Портиков лепнина
Осыпалась. От славы исполина
Набег эпох оставил прах и дым.


И только Тибра волнами объята
Твоя могила, Рим, твой тихий грот.
Шумит река, томит ее утрата...
Из прежнего величья и красот
Все вечное исчезло без возврата,
Все бренное осталось и живет.


Пер. Н. Винокурова



ДУНКАН БАН МАКИНТАЙР
(1724–1812)


РАЗДОЛ ТУМАНОВ


Раздол Туманов, страна оленей,
Раздол, одетый в зеленый цвет;
благоуханней, благословенней
в горах окрестных приюта нет:
здесь почва в пятнах, очам приятных,
щедра, цветуща, сладка, чиста,
вздыхает внятно и ароматно,
и здесь косуля всегда сыта.


Плащом просторным – тяжелым дерном
укрыты скалы, как бахромой,
в зеленых косах, в тяжелых росах,
что высыхают глухой зимой.
Но лето знойным и травостойным
здесь выдается: придет страда –
жнецы, пожалуй, зарод немалый
сложили б, вызнав тропу сюда.


Пройдешь ли через душистый верес,
учуешь донник вблизи, вдали,
всё буйство здешней листвы орешной
и весь лоскутный покров земли.
Ну да, в Париже – едва ли ближе –
найдешь и яркость и красоту,
зато на воле в родном Раздоле
леса и травы всегда в цвету.


У Рыжих Склонов – ряды фестонов:
ракитник, жимолость, остролист;
блестит цикорий среди нагорий,
как луг ни тесен – зато цветист.
Грядой ячменной, густой, отменной,
олени бродят, пасутся впрок;
в любом распадке – крестовник сладкий;
копите, звери, к зиме жирок.


Когда-то, кстати, здесь род Мак-Вати
лавины горной не миновал;
среди камений теперь олений
приют, вернее сказать – привал;
собрался в горы самец матерый,
пройдет по склону – и был таков,
а следом лихо мчит олениха:
ну, ждите скоро приплод телков.


В покрове мшаном, под черемшаном,
чернику славно в ладонь сгрести;
потешься дикой лесной брусникой,
да и морошка блестит в горсти;
дух мяты сладкой вдохни украдкой,
взгляни: метелкой красна дремá,
густа, высока – шумит осока,
и так до самой стопы холма.


Гора особой одета робой:
что ни осыпься – уйдет в компост.
У твердой кромки спят камнеломки,
всему прибыток, всему прирост.
Не перепутай кипрей с цикутой;
здесь маргаритки, здесь первоцвет;
Раздол – в огромных цепях бахромных:
каких здесь только растений нет!


В любой мочаге, в стоячей влаге
зеленой бровью колышет кресс;
щавель курчавый, но величавый,
сквозь грубый гравий на свет пролез;
упав с обрыва, нетерпеливо
шипит в Раздоле ручей живой:
в азарте шалом прижмется к скалам,
с обрыва прянет, уйдет в сувой.


От моря к пресной воде чудесной
лосось восходит метать икру;
над рябью частой летит клювастый
и ловит в воздухе мошкару,
могучим телом и брюхом белым
сверкает в каждом своем прыжке,
хвостом заплещет – вода трепещет:
владыка мчится вверх по реке!


Раздол Туманов: земля заветней,
охотник, вряд ли дана судьбой.
Порою летней олень приметней
и суше порох перед стрельбой.
Мушкет заряжен, но пес отважен –
не даст добыче уйти в леса:
он осторожней, сильней, надежней, –
зверь королевский достоин пса.


Телки в разгулье живут косульи;
оленьим тропкам здесь нет конца.
Как славно летом уйти с рассветом,
собрав припасы для ружьеца.
А коль настала година шквала –
спустись под скалы и жди внизу;
в лесном притине заляжешь ныне,
весьма уютно проспишь грозу.


Под утро слушай: вот крик петуший –
и следом каждый запеть охоч;
следи украдкой за куропаткой,
через торфяник бегущей прочь;
отнюдь не плохо, что птица – кроха:
крапивник – лучший из всех певцов;
тут спозаранку слыхать зарянку
и перекличку лесных скворцов.


Полны различья рулады птичьи;
самцы подругам призывы шлют;
на ветках – трели: там свиристели,
а в небе жаворонки поют.
С лесной опушки напев кукушки
прекрасен столь же, сколь чист и прост;
среди Раздола выводит соло
охряный, пестрый, певучий дрозд.


На склон отлогий – ветвисторогий
олень, гляди-ка, с низов пришел:
на это место к нему невеста,
минуя вереск, спешит в Раздол;
их танцем брачным, прыжком удачным
любуясь, зритель сойдет с ума:
владыка леса, а с ним принцесса,
легка в полете, нежна, пряма.


В чащобе тихой над оленихой
отец-красавец дозор несет;
на ложе, сбитом его копытом,
не только самка, но и приплод:
там, юн и тонок, спит олененок,
чей возраст можно считать на дни;
еще пятнистый, по-детски чистый,
он ровно дышит в лесной тени.


Преумножая блеск урожая,
приходит осень в свои сады;
всё, что созрело, найди умело
и осторожно срывай плоды.
Конец работы; размякли соты,
впрок заготовлен и часа ждет:
трудом тяжелым ты дался пчелам,
в глубоких бортях созревший мед.


Подлесок здешний богат орешней:
сверкают гроздья в листве сухой,
предельно хрупок ковер скорлупок,
пропитан влагой и шелухой;
долинный воздух в рябинных гроздах,
давно созревших в листве густой;
любых расцветок полно средь веток,
и весел юный зеленостой.


Любуйся, странник: любой торфяник
душе умеет дарить уют.
Стоят упорно стволы Мамлорна
и многим птицам жилье дают.
Рассвет весенний; стада оленей
измучил голод, измаял страх:
они по круче идут в живучий
Раздол Туманов в родных горах.


<до 1768>


Пер. Е. Витковского



АНТОНИО ВИВАЛЬДИ
(1678–1741)


ВРЕМЕНА ГОДА


СОНЕТ СИНЬОРА АНТОНИО ВИВАЛЬДИ НА КОНЦЕРТ «ВЕСНА»


Приход весны от велика до мала
Приветствуют пичуги громогласно.
Зефирам вторят ручейков хоралы,
Звучащие и нежно и согласно.


Но вот кристалл сокрыло покрывало
Агатовое: и гремят опасно
Послы весны – грома. И снова ясно,
И снова все вокруг защебетало.


Где плат цветов упал на луговину,
Спит козопас под милый лепет леса,
Пес голову кладет ему на спину.


Свирель журчаньем пролилась в долину,
Где пляской нимфы и пастух-повеса
Кадят весны торжественной зачину.



СОНЕТ СИНЬОРА АНТОНИО ВИВАЛЬДИ НА КОНЦЕРТ «ЛЕТО»


Се – власть настала тягостного зноя.
Пылают сосны, с ног валится стадо,
И люд, и скот разморен духотою;
Слышны щегол и голубь в гуще сада.


Несет Зефир усладу – но такое
Не всем ветрам по нраву. Нету сладу
С Бореем: ополчившись на прохладу,
Он пастушка совсем лишил покоя.


Тот чует: предваряет наступленье
Полков грозы вещание зегзицы!
Увы, сколь верны эти опасенья!


Назойливое оводов роенье
Сменяется мерцанием зарницы,
И град пшеницу повергает в бренье.



СОНЕТ СИНЬОРА АНТОНИО ВИВАЛЬДИ НА КОНЦЕРТ «ОСЕНЬ»


Поет крестьянин тучность урожая –
Снят виноград, покончено с работой…
Но, радость влагой Вакха умножая,
Средь праздника он покорен дремотой.


Всяк гонит скуку, песни распевая,
Всяк осенью прощается с заботой,
Разгул и пляски сладкою зевотой
В честь жатвы и вина перемежая.


А на заре с пищалями и сворой
Охотники пускаются по следу,
Уже пьяны своей победой скорой.


Зверь, чуя неминуемые беды,
От шума в чащу мечется – но шпоры
Дают коню, и рог трубит победу.



СОНЕТ СИНЬОРА АНТОНИО ВИВАЛЬДИ НА КОНЦЕРТ «ЗИМА»


Когда сквозь жгучий снег я еле-еле
Бреду, ежеминутно попадая
В порывы сокрушительной метели,
Стуча зубами, – и потом, когда я,


У камелька метель пережидая,
гляжу, как вихрь из ледяной кудели
вьет за окном клубы, стеной капели
Идет на стены, дом мой осаждая –


Когда потом я мерными шагами
Пытаю лед – и прокачусь скорей,
Надеясь: он не треснет под ногами, –


Когда Сирокко вызовет Борей
На бой, и станут смертными врагами –
Зима крепка, но мне она милей.


Пер. А. Калининой



ФРИДРИХ ГЁЛЬДЕРЛИН
(1770–1843)


К ПАРКАМ


Одно лишь лето дайте, всесильные,
И осень следом за ним для пения,
Чтоб сладкою игрою сердце,
Вдосталь насытясь, после угасло.


Богов величья при жизни чуждая,
Душа и в Орке не обретёт покой,
Но то, чем сердце было полно,
В стих удалось мне вложить летучий.


Сойду в теней обитель безропотно!
Пускай заказан путь в сферы горние
Певцу – я счастлив, что однажды
Жил, словно боги, чего же боле.


Пер. Б. Кокотова



ЮДЖИН ЛИ-ГАМИЛЬТОН
(1845–1907)


ДОКТОР ФАУСТ К ЕЛЕНЕ ТРОЯНСКОЙ


Твоя звезда сияет мне одна,
пронзив лиловой ночи окоём,
и дремлет сумрак в мускусе лесном,
и сабля полумесяца бледна.


С тобой в сравненье – всякая дурна,
страшней старух с морщинистым лицом.
А ты, чья грудь сверкает хрусталём,
метнула взор – и вспыхнула война.


Прочь мантию, оплот пустых утех!
Пусть нет моим соперникам числа,
я – ради Королевы Королев –


на скакуне, закованном в доспех,
бойца любого выбью из седла –
и в пыль падёт он, со стыда сгорев.


Пер. Ю. Лифшица



КРИСТИНА РОССЕТТИ
(1830–1894)


В ГОРУ


Все время в гору этот путь ведет?
Да, до конца пути.
Когда же я достигну тех высот?
Весь день тебе идти.


Но где же я ночлег себе найду?
Там крыша – ночь, а темнота – кровать.
А вдруг я дом миную на ходу?
Его не миновать.


Кого-нибудь мне встретить суждено?
Тех, что ушли вперед.
Окликнуть их или стучать в окно?
Томиться не заставят у ворот.


Я отдохну, продравшись сквозь метель?
Трудам ты обретешь итог.
И там найдется каждому постель?
Всем, кто добраться смог.


Пер. Ю. Лукача



ДЖЕРАРД МЭНЛИ ХОПКИНС
(1844–1889)


* * *


Сам грешный, обращаю взор я грешный
К друзьям моим, чей светел путь и благ,
Как к вешним ручейкам гнилой бочаг,
К голубкам ясноглазым грач кромешный, –


Увы, в них нет той чистоты нездешней,
Когда, как в книге, ясен каждый знак,
И дух мой, слаб и сломлен, нищ и наг,
Печали уступает безутешной.


В том друге есть мой грех, и в этом – схожий,
Порой я их кляну, порой мирюсь,
Но тот отягощен, и этот тоже,


Меня ж гнетет их совокупный груз,
Мне нужен тот, кто чище всех и строже:
Христа зову я и Христу молюсь.


Пер. Д. Манина



ДЖОН ДОНН
(1572–1631)


ИЗ «БЛАГОЧЕСТИВЫХ СОНЕТОВ»


1

Меня Ты создал, и твой труд сгниет?
Приди, Господь, – мне смерть уже видна;
Я к ней спешу, ко мне спешит она,
И в прошлом – радости, и страх гнетет.
Мутится взор, и ясен мне исход;
Передо мною только смерть одна,
И немощная плоть изнурена
Грехом, который в ад меня влечет.
Лишь Ты на небе, и, когда столь благ,
Что дашь Себя мне зреть – я воскрешен,
Да искушает столь хитро наш враг,
Что не поможешь Ты – осилит он.
Будь мне магнитом, отврати искус, –
К Тебе железным сердцем притянусь.

 

2

Я – Твой, Господь мой, и по всем статьям, –
Твое добро; когда я побороть
Свой грех не смог, и согнивала плоть,
Меня Ты выкупил, смерть приняв сам.
Я – сын Твой, и сиять бы вместе нам;
Слуга, чей труд Ты оплатил, Господь,
Я – агнец твой, и, до измены вплоть,
Я – твоего Святого Духа храм.
Почто меня так искушает враг?
Идет на взлом, на кражу, на грабеж?
Встань, защити! Мне больше невтерпеж, –
Ты любишь всех, ко мне же Ты не благ,
А дьявол ненавидит и, казня,
Вовеки не отстанет от меня.

 

Пер. В. Савина



ФРАНСИСКО ДЕ КЕВЕДО
(1580–1645)


ЭПИТАФИЯ КОЛУМБУ
ПОВЕСТВУЕТ ОБЛОМОК КОРАБЛЯ, НА КОТОРОМ ТОТ ОТКРЫЛ НОВЫЙ СВЕТ


О путник! Покорял я океаны;
В своих скитаньях на морском просторе
Гоним я непогодой был, но вскоре
Путь проложил в полуденные страны.


Я постарел и угодил в чурбаны,
А был я буком в лиственном уборе.
И прежде чем с ветрилом выйти в море,
Шумел я на ветру, листвой венчанный.


Гробницу стерегу я, одинокий;
Хотя Колумба в ней хранится остов,
Не назову я имени святого –


Иначе здесь прольются слез потоки,
Случится наводненье средь погостов
И в плаванье отправимся мы снова.


Пер. А. Серебренникова



ЛУИДЖИ ПУЛЬЧИ
(1432–1484)


XXVII. ПУЛЬЧИ ДРУГУ ПАНДОЛЬФО О ДУШЕ


На диспутах толкуют деловито,
Где вход, где выход у души – вотще!
И, мол, она как косточка в леще;
Зайдут в тупик, а ложь их шита-крыта.


Цитируют Платона, Стагирита,
И что обрящет мир, рекут еще,
Душа в псалмах, но чушью вообще
От слов их наша голова набита.


Душа, она (суди же на свой вкус),
Как сахарный орешек в теплом хлебе
Иль в булку вправленный говяжий кус.


Тем бредням верить незавидный жребий:
Наобещают-то – велик искус,
Но, как на рынке, всучат лишь отребий.


Кто побывал в Эребе,
Хоть нет пути назад, а скажет так:
Мол, с лестницей ходил туда, чудак;


Наскажут всяких врак,
Там, дескать, ждет нас мягкая перина,
И рябчики, и сладостные вина!


Пусть веруют кретины!
А мы, Пандольфо, ляжем в твердь сырую,
И мнихи не споют нам «аллилуйю».


Пер. А. Триандафилиди



ЭДМУНД СПЕНСЕР
(1552?–1599)


ИЗ «ВИДЕНИЙ О СУЕТНОСТИ МИРА»


I

Когда мой день забот забылся сном,
Душа, стряхнув ярмо земной темницы,
Пустилась в размышления о том,
Что превышает разума границы:
О том, что скромность не в цене, и лица
Всё реже излучают доброту;
Сей век над добродетелью глумится,
Неся смиренным душам маету.
И так мой взор объял картину ту –
Моих глубоких мыслей средоточье, –
Что странный этот мир не на свету –
В виденьях я увидел, как воочью.
Они б могли, прекрасный мой кумир,
Гораздо лучшим сделать грешный мир.


II

В сиянье Феба на лугах душистых
Узрел я белоснежного быка
С рогами в виде месяцев сребристых, –
В траве лежал он: тучные бока
Она почти скрывала, высока;
Цветы желали стать его добычей,
Но пищу, что всегда была сладка,
Теперь отверг он, полон безразличья,
В больную рану всё губами тыча.
Слепень презренный, кровожадный гнус,
Оставил жалом след на шкуре бычьей;
Был столь болезнен маленький укус,
Что всё быку безрадостным казалось.
Великим часто досаждает малость.

 

III

Где берега блаженные ласкал
Под жарким солнцем мутноводный Нил,
Кровавой жертвой обагрив оскал,
Лежал огромный сытый крокодил;
Сей людоед в гордыне возомнил,
Что он над всеми властен в тех местах.
Но славной птичке, именем трохил,
Средь тысяч самой маленькой из птах,
Он, покорившись, на своих зубах
Гнильём кормиться дал, разинув пасть –
Врата геенны, что внушали страх
Всем, кто туда, к несчастью, мог попасть.
Зачем же малых презирать большим? –
Большие могут быть покорны им.

 

Пер. С. Шестакова



ДИТРИХ БОНХЁФФЕР
(1906–1945)


ПОКАЯНИЕ ИОНЫ


Здесь царство волн – от края и до края!
Морской котёл кипит из глубины...
Ветрами смяты и ослеплены,
Пред ликом смерти силы надрывая,

Они пытались говорить с богами...
«О боги вечные! Кому ваш приговор?
Кто душегуб, клятвопреступник, вор?
Кто согрешил – и кто отвергнут вами?

Заплатит тот, кто нас привёл сюда...
И мы исполним приговор закона!»
«Меня убейте, – отвечал Иона, –
Я предал Бога. Я прошу суда.
Невинные погибнуть не должны!
Послужит Правде кто? Друзья, не вы ли?»

Он брошен в море, и они застыли
Среди благословенной тишины...


Пер. Д. Якубова

Купить в интернет-магазинах: