Голохвастов Г. В.

Гибель Атлантиды: Стихотворения. Поэма. – М.: Водолей Publishers, 2008. – 576 с. – (Серебряный век. Паралипоменон)

ISBN 978–5–9796–0122–9

Русский американский поэт первой волны эмиграции Георгий Голохвастов (1882–1963) – автор многочисленных стихотворений (прежде всего – в жанре полусонета) и грандиозной поэмы «Гибель Атлантиды» (1938). Чрезвычайно богатое, насыщенное яркими оккультными красками мистическое ощущение допотопной эпохи, визионерски пережитое поэтом, кажется, подводит к пределу творчества в изображении древней жизни атлантов. Современники Голохвастова сравнивали его произведение с лучшими европейскими образцами эпического жанра: «Божественной комедией» Данте, «Освобожденным Иерусалимом» Тассо, «Потерянным Раем» Мильтона. Философско-эзотерический эпос Георгия Голохвастова «Гибель Атлантиды» является выдающимся поэтическим произведением в освещении истинности платоновского предания и Атлантической Традиции, идущей к нам из тьмы тысячелетий.

 

ПАСХА

Великой радостью ликуя,
Гудят в ночи колокола…
Ты в платье белом; ты светла:
– «Христос воскрес!» – входя, скажу я;

В ответ: – «Воистину воскрес!» –
И три безгрешных поцелуя
Уносят сердце до небес!..

 

* * *

Завечерело. Гасла тихо
Опалов ласковая дрожь;
Волною ветер тронул рожь,
Медвяной веяло гречихой,

И чья-то песня на реке
То удальством звенела лихо,
То словно маялась в тоске.

 

* * *

Мороз полночный жгуч и колок,
И снег рассыпчатый скрипуч…
Скользя в летучей дымке туч,
Мерцает месяца осколок

Серпа отточенным ребром,
И хрупкий иней спящих елок
Сияет синим серебром.

 

* * *

Мне мало девственно-прекрасной
Любви в сияньи чистоты, –
Я жажду дара красоты
На пире страсти полновластной:

Как безуханные цветы,
Не в силах сны любви бесстрастной
Дать сердцу счастья полноты.

 

СВЯТАЯ НОЧЬ

Я чую, как над спящим миром
В святую полночь Рождества
Идут незримо три волхва
С елеем, золотом и миром:

Я слышу песню торжества,
И веет радостью и миром
Весть о рожденьи Божества.

 

ВДОХНОВЕНЬЕ

Миг вдохновенья – жизнь в былом,
Во тьму грядущего прозренье,
И мирозданья претворенье,
И чувств таинственный излом:

Стоцветен спектр, стозвучна гамма,
В чуть слышном трепете – псалом,
В одной пылинке – косморама.

 

* * *

Подобно бурному прибою
В висках стучит тревожно кровь…
Остерегись и приготовь
Себя к решительному бою:

Валы всё выше… вновь… и вновь…
И страсть моя зальет собою
Твою несмелую любовь.

 

* * *

С чела клонящегося солнца
Хвала огнистая зажгла
Села цветные купола
И хат разбросанных оконца,

Сошла к реке и разлила
Огонь гвоздик и блеск червонца
По глади водного стекла.

 

МАДОННА

Младенец спит и веет греза
Над ним, как светлый ангел сна,
Но сердцу Матери ясна
Голгофы страшная угроза:

Душа пророчествует Ей,
И плачет Mater Dolorosa
Слезами скорбных матерей.

 

Я ЖДУ

Я прошлым снам не изменю –
Былое чуждо увяданья.
Я всех ушедших от страданья
Живыми в памяти храню

И, в светлой вере ожиданья,
Я знаю: суждено быть дню
Со всеми нового свиданья.

 

* * *

Я не хочу, чтоб ты средь бала
Улыбкой, музыкой речей
И светлой ласкою очей
Других влекла и чаровала:

Лишь для меня в тиши ночей
Сходи, богиня, с пьедестала,
Ничья для всех, как я – ничей.

 

* * *

Иду знакомою дорогой…
Вот дуб ветвистый, детства друг;
За спящей рощей – мокрый луг;
Змея реки плоскоберегой

И гулкий мост… Крутой подъем –
И на горе, молчащий строго
Под гнетом горя, старый дом.

 

В ЗАМКЕ

Букеты роз цветут на пяльцах,
А за окном гудит метель;
И песнь прохожий менестрель
Поет о рыцарях-скитальцах.

Всё в замке спит... Трещит камин...
Иголка медлит в тонких пальцах...
А в сердце – странник-паладин.

 

ПОЭТЫ

Мы – весть любви, мы – зов вперед,
Мы – солнцу гимн. Нет, мы не трутни!
Святому служат наши лютни:
В их песнях, как чистейший мед,

Вся правда, мудрость и красоты,
И вы – пусть черный день придет, –
Благословите наши соты.

 

АТМА
Сюита

1

Без искры духа – плоть мертва.
Наш мозг, под тесной костной крышкой,
Зажжен бессмертной жизни вспышкой,
Как свет от света Божества:

Законов косных нарушенье,
Он – сфинкс, загадка естества,
Чудес великих завершенье.

2

Наш мозг – магический кристалл:
Вселенной тайны и явленья
Он четко в гранях преломленья
Цветным узором сочетал,

Всё уловил, учел, отметил
И чутким эхом звонких скал
Всё отразил, на всё ответил.

3

Открыл он звукам спавший слух,
Незрячий взор – расцветке пестрой,
И, окрыленный мыслью острой,
Владеет всем прозревший дух:

Цветут просторы, даль лазурна,
Здесь – колос спеющий набух,
Там – зреет жизнь колец Сатурна.

4

Нам всё доступно, всё дано:
Веков мечты и ароматы,
Напев Моцартовской сонаты,
И Рафаэля полотно,

И мудрость ясная Тагора,
И Тайной Вечери вино,
Как Крови Жертвенной амфора.

5

Наш мозг – творец. Чем были б мы,
Чем был бы мир без восприятья,
Без непрерывного зачатья
Зарниц познания средь тьмы?

Что мертвецу дыханье амбры,
Шелка, и вина, и псалмы,
И кружева аркад Альгамбры?

6

Угаснет мозг – и без следа
В хаос потухшего сознанья
Уйдет величье мирозданья,
Как догоревшая звезда…

И будет мука, сокрушенье,
Зубовный скрежет: День Суда –
Пророчеств древних завершенье.

7

Но мир не дрогнет… В страшный миг
Лишь плоть сгорит, а дух смятенный
Восстанет – феникс возрожденный.
Смерть только форм привычных сдвиг,

Смещенье сфер: в ее истоме
Рожденье вновь, чтоб ум постиг
Миры при новом переломе.

8

Преодолев рубеж могил,
Одетый новой плоти тканью,
Ответит он опять дыханью
В живой борьбе творящих сил

И принесет нам весть благую,
Как светозарный Гавриил,
О воплощеньи в жизнь другую.

9

И мы познаем солнца те,
Что днесь невидимые блещут,
И краски, что теперь трепещут
В незримой глазу красоте,

И волны тайных благовоний,
И здесь лишь внятную мечте
Красу неведомых гармоний.

10

И будет жизни путь светлей,
Проникновенней ум и чувства,
Живей и радостней искусства,
А мудрость проще и теплей;

И в новых обликах по плоти
Вновь будут Дант и Галилей,
Да-Винчи и Буонаротти.

Август, 1928

 

АТЛАНТИДА

Ex Oriente Lux

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда дремоту хаоса рассек
Творящим словом Таинственный Зодчий
И Жизнь над Смертью поставил навек,
Тогда, чтоб в узах земли человек
Был сближен с небом, где Дом его Отчий,
Воздвиг Создатель рукою десной
Святую Гору, союза залогом:
Святую Гору – престол свой земной,
Алтарь земли пред неведомым Богом.

В грозе и буре возникла Гора,
Качнуло землю паденье болида;
Прияла гостя тогда Атлантида,
Посланцу неба родная сестра.
И мифы шепчут, что царственный камень,
Свергаясь долу в свой новый удел,
Покинуть синих небес не хотел;
В дожде осколков, окутанный в пламень,
Всей косной мощью назад в высоту
Он так стремился, противясь паденью,
Что сплав бездушный, дивясь пробужденью,
Чудесно форму менял на лету.
И грянул камень, и землю жестоко
Ударом ранил, но к небу высоко
Вознес вершину: молитвенный пыл
Залетной глыбы навеки застыл
В стремленьи горнем мольбой одинокой.
И, взяв с единой вершины исток,
Как будто чудом рождаясь для мира,
Стекали реки по склонам менгира;
Четыре склона, на каждом поток:
Один – на юг, и другой – на восток,
На север – третий, на запад – четвертый;
И если б с выси небесной окрест
Взглянуть на землю, внизу распростертый
Предстал бы взору серебряный крест.

Пусть мир не помнит чудес Атлантиды,
Но вестью ранней, забытой поры
Доныне гордо стоят пирамиды
В живую память Священной Горы.

И стал наш Остров жемчужиной суши,
Где жизнь смеялась беспечным волнам
Ясней и проще, чем эпос пастуший:
Был близок Бог земнородным сынам.
В телах прекрасных безгрешные души
Сияли светом, неведомым нам,
На мир с любовью и счастьем взирая.
Тогда у Свыше Дарованных Рек
Земной оазис небесного рая
Нашел блаженный Атлант-Человек.

Как разум мира, по Мысли Предвечной,
Собой венчал он весь круг естества;
Ему природа, чутка и жива,
Была подвластна в красе бесконечной.
Он стал основой ее бытия,
Ее свободы творящей причиной,
И сам был с нею стихией единой,
Ее наполнив собой по края.
И в мозг животных, в дыханье растений
И в сон бесстрастный недвижных камней
Внедрял сознанье и свет без теней
Его лучистый божественный гений:
В судьбах им равный, но высший, как царь,
С Творцом сближал он творенье и тварь.

И были люди свободны душою,
Равны друг другу в природе живой
И, в братстве с общей сестрою меньшою
Роднясь, сливались с душой мировой.
Земля родная, и небо родное –
Атлант их вольный и радостный брат:
Ему, как гимн в гармоническом строе,
Был внятен солнца восход и закат,
И звезд доступно мерцанье ночное;
Ему приветом дышало алоэ,
Его ласкал и цветов аромат,
И блеск алмазный в прибрежном прибое;
Морскую свежесть с зеркальной воды
Свевали ветров незримые крылья,
Несли колосья дары изобилья,
И рдели, споря с цветами, плоды.
Таилась прелесть предвечного метра
В полете птичьем, и в беге ладей,
И в плеске моря, и в голосе ветра,
И в шуме леса, и в песнях людей.

Во имя хлеба, по слову проклятья,
Атлант не ведал дневного труда
И, словно птица, не знал никогда
Забот о пище. Чуждаясь стыда,
Мужи и жены, как сестры и братья,
Скрывать не мысля своей наготы,
Общались просто... Не так ли цветы,
Причудой форм и богатством окраски
Прельщая наш человеческий глаз,
Истому брачной изнеженной ласки
В своем бесстрастьи несут напоказ?

Прекрасны были людские сближенья:
Сияли очи, как звезд отраженья,
Как песня, голос любимый звенел,
Когда восторги двух трепетных тел
Поили чистой струей наслажденья
Желаний жажду, как гор родники,
И бремя женщин, и чадорожденья
Безбольны были; без крика тоски,
Без жутких мук обреченных родильниц
Младенец в мир дружелюбный вступал.
А в темных рощах, где с дымом кадильниц
Всходил до неба душистый сантал,
Жрецы с молитвой сжигали в жаровне,
Как жертву, рдяный цветок амарант:
На стол закланий для Бога Атлант
Не пролил крови с любовью сыновней.

И свят был отдых для Божьих сынов,
Их ночи мирны, и сон их без снов.

 

ОТ СМЕРТИ К ЖИЗНИ

Что тебя ожидает, стоит у твоих ворот,
о, Посейдония!
Сергей Рафальский. Последний вечер

 

Была Атлантида, не была – уже не важно. Важно, что Атлантида давным-давно и навеки есть. Искусство сделало ее куда реальней, чем сотни цивилизаций, черепки которых постепенно находят в земле археологи. Еще Платон писал в диалоге «Критий»: «…за девять тысяч лет случилось много великих наводнений (а именно столько лет прошло с тех времен до сего дня…» (Перевод С. Аверинцева). А за две с половиной тысячи лет, разделяющих время Платона и наше, литература превратила Атлантиду в великий миф, равного которому не найти в человеческой культуре. Поискам ее посвящено столько экспедиций, вера в нее вдохновила на создание великих книг стольких творцов, что атлантология как наука стала не менее нужна и интересна, не менее важна для человечества, чем ассириология или тысячелетняя история Древнего Рима. Разница лишь в том, что кроме историков на местах, где некогда процветали эти империи, ныне трудятся еще и археологи. Но пройдет совсем немного времени – дно Атлантического (как и любого другого) океана станет легко доступно, и, скорее всего, примерные границы затонувшей державы будут нанесены на карты.
Мифы же об Атлантиде породили такую литературу, что она драгоценна сама по себе, даже если на дне Атлантики пусто, как в лунном кратере (вообще-то это еще менее вероятно, чем нахождение на этом дне дворца с атлантами и потомками их рабов, древними греками, как описано в «Маракотовой бездне» у Артура Конан Дойла). Даже на человеческой памяти города целиком уходили на морское дно; прежняя столица Ямайки, пиратский город Порт-Ройял, скажем, целиком затонул в июне 1692 года, а регион Карибских островов совсем недалеко от возможного расположения Атлантиды. Но сейчас нас интересует Атлантида не историческая: археологу – археологово, и пусть каждый занимается своим делом. Нас интересует Атлантида литературная. Отчасти для нас важно даже слово «Атлантида» как эвфемизм, как символ чего-то бесповоротно исчезнувшего, что можно изучать и любить, но что уже едва ли когда-нибудь вернется (а в прежнем виде не возвратится никогда – с полной гарантией).
Оставим многочисленные сюжеты, посвященные Атлантиде в прошлые века (в частности, наиболее убедительную гипотезу о том, что Канарские и Азорские острова представляют собой вершины затонувших хребтов Атлантиды), и относительно развлекательное чтение ХХ века, такое как романы Пьера Бенуа «Атлантида» (1919) или Александра Беляева «Последний человек из Атлантиды» (1926), потому что речь сейчас идет о серьезной литературе, притом о поэзии. В русской эпической поэзии, созданной в ХХ веке, мы находим лишь два произведения. заслуживающих не только внимания, но и мировой славы. Это созданная в 1931–1935 гг. и изданная в 1938 году в Нью-Йорке тиражом в 300 экземпляров (частью в подарочном виде, а частью – просто, без иллюстраций) поэма Георгия Голохвастова «Гибель Атлантиды», а также куда меньшая по объему поэма выдающегося пражского, а затем парижского поэта Сергея Рафальского (1896–1981) «Последний вечер» (1966), опубликованная посмертно под одной обложкой с его основными поэтическими произведениями в Париже в 1983 году в книге «За чертой» по автографу, предоставленному вдовой Рафальского, Татьяной Унгерман.
Рафальский заслуживает и отдельного разговора, и отдельного издания в России, но сейчас нам предстоит погружение – боюсь, многократное – в сложный, выстроенный визионерским сознанием мир голохвастовской «Гибели Атлантиды» – произведения, без которого автор остался бы в истории литературы разве что на роли лучшего русского переводчика «Ворона» Эдгара По да еще как безусловный лидер первой серьезной школы русской поэзии в США, чей расцвет можно условно отнести к периоду 1920–1940 гг. Первая дата – как раз дата окончательного переезда поэта Георгия Голохвастова в Нью-Йорк, а 1940 год был последним «мирным» для Соединенных Штатов: 7 декабря 1941 года Япония уже бомбила американский флот в Пирл-Харборе на Гавайях. В Европе шла война, и совершенно неведомая русским европейцам американская земля (тот же русский Китай в Париже был известен куда лучше) стала казаться необычайно близкой и желанной. По одному, всеми правдами и неправдами, деятели русской культуры стали перебираться за океан, но лишь к 1950 году Нью-Йорк стал столицей русской эмиграции; лишь единицы – такие, как София Прегель, – возвратились обратно в Европу. А «расцвет» собственно русско-американской школы поэзии можно ограничить датами выхода двух книг: «Из Америки. Стихотворения Е. А. Христиани, Г. В. Голохвастова, Д. А. Магула, В. С. Ильяшенко» (Нью-Йорк, 1925) и «Четырнадцать. Кружок русских поэтов в Америке» (Нью-Йорк, 1949) – в ней мы находим произведения Н. Алла, Е. Антоновой, А. Биска, Г. Голохвастова, В. Иванова, В. Ильяшенко, Г. Лахман, Д. Магула, Е. Марковой (Христиани), К. Славиной, Л. Славина, Т. Тимашевой, З. Троцкой, М. Чехонина. Как мы видим, все четверо участников первого сборника появляются спустя четверть века и во втором. Хотя Глеб Струве в книге «Русская литература в изгнании» и числит самым известным среди авторов «Четырнадцати» Александра Биска (1883–1973), первого русского переводчика Рильке, но время постепенно всех расставляет по книжным полкам. Благодаря «Гибели Атлантиды» Георгий Голохвастов среди поэтов русской Америки 1920–1950 годов останется для потомства самым значительным. Конечно, были в Америке этих лет замечательные поэты и за пределами Нью-йоркского кружка, в частности, выпускник Московского Университета Борис Волков, погибший в автокатастрофе в 1954 году. Конечно, нам недоступен неразобранный архив Голохвастова, хранящийся в США, в Колумбийском университете (едва ли в ближайшие полвека он будет разобран). Конечно, форму «полусонета», второе сокровище, подаренное «американским кружком» русской поэзии, сперва разработал все-таки ближайший друг Голохвастова, Владимир Ильяшенко (1887–1970): под самыми ранними образцами этой формы стоит у него дата «1915» и написаны эти стихи еще в России. Но Голохвастов превосходит и Биска, и Волкова, и Ильяшенко в самом важном, что может дать читателю поэт, – в даровании. Заметим: именно Ильяшенко, своему другу и во многом учителю, посвятил Голохвастов «Гибель Атлантиды», свой эпос в восемь тысяч строк, что в десять раз больше, нежели поэма все-таки более склонного к лирике, а также и к прозе, Сергея Рафальского.
Минуя (с трудом) невообразимую опечатку в предисловии, которое написал к первой, немалой по объему книге Голохвастова «Полусонеты» (Париж, 1930) далеко не безвестный литератор Борис Бразоль (1885–1963), мы узнаём, что форму семистишия в том виде, в каком ее использовали русские американцы (восьмисложник, иначе говоря, русский четырехстопный ямб, четверостишие + трехстишие, иногда наоборот), первым стал широко использовать в европейской поэзии француз Pierre Delaudun d’Aigaliers (1575–1629), чье «Искусство поэзии», вышедшее в 1597 году, перепечатывается и по сей день. «Американцы» писали венки полусонетов, венки обратных полусонетов, а также сами полусонеты многими сотнями, и отдали дань этому жанру все четверо «зачинателей» русской поэзии США еще в сборнике «Из Америки». А. И. Назаров в предисловии к сборнику писал, что все «русские американцы» – лирики, что их стих, хотя и совершенно русский, «зачастую выливается в строфы, занесенные к нам с Запада: в испанские децимы, терцины, рондели, триолеты, полусонеты и – у В. С. Ильяшенко – в венок полусонетов, исключительно редкий в русской поэзии». Добавлю: в марте 1928 года Голохвастов посвятит Ильяшенко собственный венок полусонетов.
В целом биография Георгия Голохвастова известна довольно слабо – так и будет, покуда материалы его архива лежат опечатанными. Он родился в 1882 году в Ревеле, учился в Пажеском корпусе, служил в гвардейском егерском полку. В тридцать пять лет, в немалом чине полковника, был командирован за границу, но уже в 1917 году принял решение не возвращаться. О том, что стихи он писал еще в России, мы знаем только с его слов – публикаций Голохвастова тех лет не существует, по крайней мере, они не обнаружены. Первые публикации датированы 1924 годом (вероятно, это и есть подлинная дата выхода в свет сборника «Из Америки»: по обычной типографской традиции книгу, выходящую осенью, «свежести ради» обозначили будущим годом). С конца 1920-х годов (или немного позже) он – председатель Нью-йоркского русского Общества искусств и литературы, в 1937 году он становится Вице-председателем Американского Пушкинского комитета.
Но издание «Гибели Атлантиды» не только поставило Голохвастова в первый ряд русских поэтов эмиграции: во многом оно исчерпало его творческие силы. В изданные в 1944 году книги «Жизнь и сны» (на титуле 1943) и «Четыре стихотворения» (со знаменитым переводом «Ворона») вошло много замечательного, но почти всё это было создано в 1930-е годы. В том же году в девятом номере «Нового журнала» появляется его красивая поэма-стилизация «Святая могила», сюжет которой основан на старинной крымской легенде. Есть все основания предполагать, что в 1944 году поэт отмечал таким образом четверть века своей творческой деятельности, иначе говоря – вел отсчет для своей серьезной поэзии с 1919 года. Что делал он в творческом плане в более ранние годы – покуда закрыт архив, остается лишь догадываться.
Из опубликованного позднее заслуживает упоминания лишь поэтическое переложение «Слова о полку Игореве», вышедшее в свет в 1950 году в Нью-Йорке в издании «Нового журнала» с обложкой и иллюстрациями М. В. Добужинского. Поэма «Лицо Нарцисса», состоящая из 80 сонетов, переводы из античных и современных поэтов – всё это осталось неизданным. Произведения Голохвастова никогда не включались в антологии эмигрантской поэзии, выходившие на Западе («Якорь», 1936; «На Западе», 1953; «Муза диаспоры», 1960 и др.). Имя ему было «возвращено» лишь публикациями в России в 1990-е годы: в четырехтомной антологии «Мы жили тогда на планете другой» (Т. 1. М., 1995. С. 156–166) более тридцати его стихотворений. Это неизбежно мало; Голохвастов терялся среди 175–200 поэтов, чьи произведения обычно включались в такие антологии, да и не был он самим собой, покуда не был знаком российский читатель с делом жизни поэта – поэмой «Гибель Атлантиды».
Приходит время не только разбрасывать камни, но и собирать их, не только гибнуть древней цивилизации (или мифу, – для нас в данном случае безразлично), но и вернуться в мир живых, воплотясь в поэтический эпос огромной художественной силы. Выйти из врат мрака на свет, шагнуть от смерти к новой жизни призвана ныне вручаемая русскому читателю книга Георгия Голохвастова.

Евгений Витковский

Купить в интернет-магазинах: