Фюшт М.

История моей жены: Записки капитана Штэрра / Пер. с венгерского Т. Воронкиной. – М.: Водолей, 2010. – 416 с.

ISBN 978-5-91763-029-8

Вышедший в 1942 году роман классика венгерской литературы, поэта, писателя, исследователя в области эстетики Милана Фюшта (1888–1967) сразу приобрел мировую известность, был переведен на множество языков и номинирован на Нобелевскую премию. Любовь, сомнения, муки ревности и разочарования, терзания и вечные поиски счастья не оставляют равнодушным читателя, в какую бы эпоху он ни жил.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Роман "История моей жены. Записки капитана Штэрра" Милан Фюшт — один из крупнейших венгерских модернистов — писал семь лет и закончил в октябре 1941 года. Издан роман был только в 1957 году, быстро приобрел репутацию великого романа, был переведен на множество языков и даже принес Фюшту в 1967-м номинацию на Нобелевскую премию, но в 1968-м писатель умер — как написал в предисловии к английскому переводу Дьордь Конрад, "смерть оказалась быстрее, чем Нобелевский комитет" (к заграничным изданиям Фюшта писали предисловия лучшие современные венгерские авторы — Конрад, Надаш, Эстерхази; жаль, что никакой статьи не приложено к русскому изданию, хотя книга вышла в одном из самых культурных наших издательств — "Водолее").

Фюшт писал, видимо, примерно с тем же чувством, с каким герой романа говорит о своих записках: "Единственным моим страстным желанием было поскорее вернуться домой, никого не видеть, даже слугу, и погрузиться, как в вечную тьму, в свои заметки". Ни один шорох от исторических событий, происходивших, когда писалась книга, в нее не проник. Действие происходит во вполне условных Париже и Лондоне и в условно мирное время, а точнее, "в вечной тьме" человеческого сознания. Это исповедь ревнивого мужа, которая начинается фразой "Что жена изменяет мне, я давно догадывался". Этим изменам и этим догадкам и посвящена вся книга, но книга Фюшта не имеет никакого отношения к "психологии ревности".

Григорий Дашевский об "Истории моей жены" Милана Фюшта

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Что жена изменяет мне, я давно догадывался. Но чтобы с этим… Росту во мне шесть футов и дюйм, веса – двести десять фунтов, богатырь да и только! Где ему против меня, да я этого месье Дэдена, как говорится, соплей перешибу… Так поначалу мне казалось…
Впрочем, не с этого надо бы начинать. Но что поделаешь, я и сейчас выхожу из себя, стоит мне только о нем подумать.
Знаю, напрасно я женился. Уже хотя бы потому, что мне нечасто приходилось иметь дело с женщинами, по натуре я – человек холодный. Если вспомнить молодые года, то вынужден признаться: любовных приключений у меня почитай что не было. Упомяну два случая, а там судите сами. Было мне лет тринадцать, жили мы в ту пору в голландском городе Снек близ Фрисландии. Как-то раз я слонялся в парке, а там на скамье сидела гувернантка с ребенком.
–  Veux-tu obeir, veux-tu obeir? Ты, мол, тоже готов слушаться? – окликнула она меня. Мне ее слова очень пришлись по душе, а она добавила: – Vite, vite, depeche-toi donc, быстрей, быстрей, торопись же!
Я пришел в восторг. Быть может, тогда и запала мне в голову мысль жениться на француженке. Короче говоря, слушал я, слушал ее напевную речь, а потом меня словно осенило: отошел я в сторонку, вырвал из блокнота листок бумаги и написал по-голландски (потому как по-французски я тогда ни говорить, ни писать толком не умел, дай Бог было разобрать, что тебе говорят): «Greppel, greppel», – всего два слова. А смысл такой, что пойдем, мол, в канаву. Там, в парке, был поблизости довольно большой ров, поросший зеленой травкой. Подошел я к гувернантке и, как в детстве, когда меня посылали к разносчику за какой-либо покупкой, благонравно замер перед нею и протянул свою писульку.
Гувернантка решила, что я не в своем уме.
Слово «канава» она поняла, а вот суть дела постичь не могла. Правда, подростком я был крупным, лет восемнадцать мне можно было дать без труда, однако носил короткие штаны с короткими же носками и синюю матросскую блузу, воротник которой матушка утром завязала бантом. Румянец был во всю щеку – уши тоже были красные и к тому же большие, зато зубы сверкали белизной, а глаза – дерзостью. При этом я не был испорченным мальчишкой – право слово! Откуда набрался я храбрости написать подобное, до сих пор в толк не возьму.
А гувернантка смотрела на меня во все глаза, можно сказать, пожирала глазами.
–  Que c’est que tu veux? Чего же ты хочешь? – спросила она.
Я даже в тот момент не устыдился. Постоял с видом благовоспитанного мальчика, затем убежал прочь. Так же поступил я и на другой день, и на третий.
Гувернантка, стоило ей издали заметить меня, покатывалась от хохота, держась руками за стройные бока. Подопечный ребенок тоже захлебывался смехом, а я знай себе стоял у скамьи, с проникновенным взглядом, явно показывая, что не отступлюсь от своего.
–  Mon pauvre garson, – приговаривала она, по-прежнему смеясь, но щеки ее полыхали жарким румянцем. – Eh bien, tu ne sais pas ce qu’il te fant? – в тоне ее звучала жалость. Женским опытом она, судя по всему, обладала. – Мой бедный мальчик, – повторяла она. – Ты ведь и сам не понимаешь, в чем твоя беда, не так ли?
Взгляд ее обжигал, словно палящее солнце, а пальцы тянулись к моей щеке, чтобы ущипнуть. И тут я снова убегал.
Но в конце концов гувернантка трезво взглянула на вещи. «А почему бы и нет? – очевидно, задалась она вопросом. – Так хоть по крайней мере сплетен не будет, да и других осложнений не возникнет». И пассия моя придумала такой план.
Идея использовать канаву привлекла и ее. В одном месте через канаву был перекинут мостик, под сенью которого разросся кустарник, и сторож, совершая обход парка, проходил там дважды – в пять утра и после семи вечера, в остальное же время, особенно в послеполуденный зной, в том месте было безлюдно. Так вот, моя гувернанточка прибегала к мостику ранним утром – с какой-нибудь корзинкой или кувшином для молока; полуодетая и встрепанная со сна, женщина эта сводила меня с ума. Легко вообразить: во мне бурлила юная кровь, а ее тело хранило тепло только что оставленной постели.
Дома я изобретал какую-нибудь ложь, чтобы оправдать свои ранние отлучки, – общения с матерью я и без того избегал – и целыми днями слонялся по жаре как неприкаянный. Так продолжалось все лето. Тогда-то женщины и опостылели мне.
А год спустя после этих событий мой дядюшка, несколько испорченных нравов, зато единственный из всех родичей приятный человек, у кого я гостил летом, смастерил для меня приставную лестницу с крючьями, чтобы я прямо из своей комнаты мог взобраться в соседнюю квартиру этажом выше, где по вечерам принимала ванну неописуемой красоты дама. Из-за жары окна ванной комнаты были распахнуты настежь, и однажды, паря между небом и землей, я ступил на подоконник и, чтобы не напугать красавицу, шепнул:
–  Это всего лишь мальчик…
Она и не испугалась, – ведь до этого видела меня не раз – только посерьезнела вдруг. Затем молча сделала мне знак рукой. Я соскочил с подоконника, и она с затуманенным взором приняла меня в свои объятия.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Купить в интернет-магазинах: