Vademecum: К 65-летию Лазаря Флейшмана. – М.: Водолей, 2010. – 696 с.

ISBN: 978–5–91763–003–8

Сборник в честь авторитетнейшего историка русской литературы Лазаря Флейшмана составлен из материалов, посвященных сюжетам литературной жизни последних двух столетий. Значительная часть работ представляет публикации материалов, большая часть которых впервые вводится в научный контекст. Сборник богато иллюстрирован. Представляет интерес для историков, филологов и всех интересующихся историей русской культуры XIX-XX веков.

Сообщаем о поступлении книги в продажу на территории России
с 15.03.2011.

За пределами России приобрести книгу можно у официальных распространителей:
"Aquilon Books" - e-mail: abooks@gmail.com
"Эстерум" - http://esterum.com/

 


СОДЕРЖАНИЕ


Robert Hughes, Hugh McLean, Olga Raevsky Hughes. Lazar Fleishman sub specie slavisticae

Александр Осповат (Los Angeles / Москва). И еще одна маргиналия к переписке Чаадаева

Александр Долинин (Madison). Из газет: (К генезису замысла «Моцарта и Сальери»)

Екатерина Лямина (Москва). Из дневника петербургского чиновника 1820-х годов

Klaus Harer (Berlin). Из литературно-политической полемики конца 1830-х годов: Неопубликованная статья С.П. Шевырева и Н.А. Мельгунова против «Северной пчелы»

Александр Ильин-Томич (Москва). К истории эпистолярных отношений Ф.Ф. Вигеля: Часть 2

Лев Соболев (Москва). Из переписки П.А. Вяземского и П.И. Бартенева: 3. Сюжет о Баратынском

Олег Лекманов (Москва). <Набросок к юбилейной заметке о Евгении Баратынском> Ивана Коневского

Клаус Харер (Берлин). Три уровня коммуникации в стихотворении М. Кузмина «Где слог найду, чтоб описать прогулку...»

Евгений Тоддес (Москва). К прочтению «Silentium’a»

Андрей Устинов (Сан-Франциско). Венецианский роман Владислава Ходасевича

Стефано Гардзонио (Firenze / Pisa). «Проблема Медного Всадника»: Доклад Михаила Лопатто

Анна Сергеева-Клятис, Сергей Смолицкий (Москва). Пометки Бориса Пастернака на рукописях Александра Штиха

Роман Тименчик (Jerusalem). Около акмеизма

Гаухар Дюсембаева (Jerusalem). «Уроки английского»

Евгений Сошкин (Modi'in). Хасидский след в «Степи»

Александр Лавров (Санкт-Петербург). Б.М. Эйхенбаум в литературной газете «Ирида»

Леонид Ливак (Toronto). К вопросу о влиянии русской эмиграции на общественное мнение межвоенной Франции: документы из архива Владимира Бурцева

Jean-Philippe Jaccard (Genиve). Александр Туфанов, поэт-становлянин: традиции Хлебникова в заумной поэзии 1920-х гг.

Алексей Дмитренко (Санкт-Петербург). Мнимый Хармс

Ольга Раевская-Хьюз (Berkeley). «...я почти единственный рыцарь»: Письма Л.А. Зандера к А.М. Ремизову

Андрей Устинов (Сан-Франциско). Борис Божнев до «Борьбы за несуществование»

Фёдор Поляков (Wien). Русский Берлин в архиве Рейнгольда фон Вальтера

Алексей Дмитренко, Александр Кобринский (Санкт-Петербург). Георгий Матвеев о Данииле Хармсе

Manfred Schruba (Bochum / Kцln). Из истории журнала «Современные записки»: Вокруг болезни и кончины А.И. Гуковского

Михаил Гаспаров (Москва). Александр Ромм: Стихи 1926-1929 гг.

Роберт Хьюз (Berkeley). «… из этого ничего, кроме рыбьего хвоста, и не могло получиться»: Разговор З.Н. Гиппиус и П.П. Сувчинского

Моника Спивак, Михаил Одесский (Москва). Стиховедение Андрея Белого между антропософией и советской идеологией

Александр Кобринский (Санкт-Петербург). «Читал Свистонов – писал Свистонов»: Ещё раз об источниках романа К. Вагинова

Николай Богомолов (Москва). «Подражания древним» Вл. Ходасевича

Татьяна Никольская (Санкт-Петербург). На смерть Андрея Белого: Письмо Григола Робакидзе Владиславу Ходасевичу

Мария Котова (Москва). Вычеркнутый балда, винегрет «по-сельвински», или волшебные преображения Сашки Жарова (О купюрах в письмах А.П. Гайдара)

Николай Богомолов (Москва). Два пушкинских замысла В.Ф. Ходасевича

Олег Коростелёв (Москва). «Не будьте на меня в претензии…»: Письма Г.В. Адамовича М.В. Вишняку 1938–1968 гг.

Piotr Mitzner (Warszawa). Борис Пастернак в подполье

Aivars Stranga (Riga). Рига, 17 июня 1940 года

Борис Равдин (Рига). Памятка читателю газеты «Парижский Вестник»: 1942-1944

Владимир Хазан (Jerusalem). Вокруг Александра Гингера и Довида Кнута. (Три архивные заметки о русской парижской поэзии)

Бенгт Янгфельдт (Stockholm). «Остановись, прохожий!» Фрагменты из беллетризованных воспоминаний Л.Ю. Брик о Маяковском

Ilya Gruen (Stanford). Josephine Pasternak’s «Epilogue to Safe Conduct»

Михаил Эдельштейн (Москва). Письма А.А. Смирнова к А.А. Ахматовой (1954–1957)

Евгений Пастернак, Елена Пастернак, Константин Поливанов, Мария Рашковская (Москва). Письмо Сергея Боброва к Жозефине и Лидии Пастернак: Еще раз к вопросу о Борисе Пастернаке и христианстве

Мариэтта Чудакова (Москва). После утопии: Как мы писали и публиковали в советской печати 1960–80-х годов и как говорили об этом с властью (Материалы к теме «Тоталитаризм в России ХХ века»)

Майкл Вахтель (Princeton). История одного архива: (Штрихи к портрету юбиляра в юности)

Hugh McLean (Berkeley). Roman Jakobson, A Memoir

Татьяна Цивьян (Москва). «Какой-то город, явный с первых строк…» (Из «Петербургского архива» В.Н. Топорова)

Яков Клоц, Томас Венцлова (Yale, New Haven). «Дочь свободного литовского народа»: беседа Якова Клоца с Иной Вапшинскайте (с участием Рамунаса и Эли Катилюсов) 19 июля 2008 г.

Eugene Ostashevsky (New York). Pirate Kuchelbecker

Wojciech Zalewski (Stanford). Between Culture and Civilization


P. S.

Марья Розанова (Fontenay-aux-Roses). Ранний Флейшман (Remix)

 

 

Ранний Флейшман
(Remix)

 

Марья Розанова

(Fontenay-aux-Roses)

 

– Ты знаешь, Маша, я влюбился, – сказал мне как-то Синявский, и я сжалась. Ну вот, начинается, вот и до меня дошел черед, и сделать ничего нельзя, только бы не задрожать подбородком, и сохранить лицо достойное и насмешливое, ибо если все прахом, что, кроме улыбки, может помочь и защитить...

– Бывает, – лениво ответила Марья Васильевна, разбирая привезенные из Риги подарки: и угря, и миноги, и цветы, среди зимы у нас в Москве невиданные. А уезжал Синявский на всего ничего: в феврале 1963 года ему предложили за одну неделю прочесть на филфаке рижского университета семестровый курс по русской поэзии XX века. Какие дамы? Где? Когда? – бьется в тесной печурке огонь, – если читать надо было и утром, и после обеда, и вечером тоже.

– Ты знаешь. Маша, у меня ребенок... – вот и конец, зачем, зачем вы посетили нас в глуши забытого селенья, и про горькое мученье тоже, и что же делать, но откуда? всего неделя?..

– Ты в этом уверен? – усмехнулась Марья Васильевна, озирая окрестности.

– Мой ребенок через неделю приедет в Москву. Ты его, пожалуйста, не обижай...

И вот на пороге хилое еврейское растение – длинное и тощее, сплошное ингеле, и сколько бы мне ни объясняли, что «ингеле» – это всего-навсего «мальчик» на языке идиш, и что не надо нагружать это слово дополнительным тоскливым смыслом, я все равно и совершенно точно знаю, что гоняющий во дворе футбольный мяч – это «мальчик», «пацан», «шпана», но не трепетное, жалкое, задохлистое «ингеле», какой там футбол, ну в крайнем случае – скрипочка...

Завтракаем в стояке ресторана «Прага».

– Лазик! Рот надо открывать вот так! Шире! Еще шире. Теперь суйте туда сосиску. И перестаньте стесняться: ничего постыдного в этой акции нет. Это всего-навсего рот. А теперь отправляйте туда же кашу. Быстрее, еще быстрее! Смотрите: Синявский уже все съел Гречневую, гречневую, и без русофобии, пожалуйста, а то завтра на гарнир кислую капусту возьму, хуже будет... Кофием запивайте. Проглотили? Теперь снова сосиску. Лазик! Вы опять забыли открыть рот? Уф, наконец-то... Так вот, в романе «Доктор Живаго»...

– Маша, он уже все-все читал, это чорт знает что, но читал – это не все: он всего Пастернака и Мандельштама переписал и знаешь, каким мелким почерком... Я спросил у Лазика, когда он успел столько сделать, и он мне ответил, что когда проходил XX съезд, ему было почти 12 лет, и очень многие взгляды пришлось тогда пересмотреть...

Утром 8-го сентября 1965 года я сказала Синявскому: «Друг мой! Сегодня за завтраком (тот же стояк, те же сосиски...) мы разменяли последнюю десятку. Хорошо бы к вечеру одолжить что-нибудь до получки». И это было последнее, что он от меня услышал, потому что через полчаса Андрея Донатовича Синявского арестовали, и я забыла про Лазаря Флейшмана из города Риги, как, впрочем, забыла про многое, не входившее в тревожную орбиту моей жизни: манная каша восьмимесячному Егору, допросы, передачи в тюрьму, адвокаты и прочее. И вдруг, где-то в конце сентября я получила заадресованный бисерными буквочками перевод на 20 рублей. Именно так Лазик дал знать, что он в курсе наших семейных приключений. И в конце октября пришел перевод. И в конце ноября. И в конце многих-многих других месяцев – сначала из нищенской университетской стипендии, а потом из жалкого библиотечного жалованья изымалась двадцатка и отправлялась на прокорм женщине и младенцу.

И говорить об этом я, в мирной жизни ругачка и драчунья, могу в интонациях только возвышенных, а еще лучше так: мне много дарили цветов и букетов, но больше всех дорогих даров... Действительно, больше: драгоценная эта морковь и сейчас со мной: в ящике стола, среди никому, кроме меня, не понятных предметов, – локон годовалого Егора, бабушкин молочный зуб, несколько записок от разных мужчин к разным женщинам, украденная в далекой юности зубочистка Вяземского Петра Андреевича, чья-то медаль (чья? матери? свекра?) «За победу над Германией», – полуполеном березовых дров лежат корешки денежных переводов. Много. На двадцать рублей каждый.

Впрочем, цветами наш Флейшман тоже не брезговал. Приезжает как-то в Москву, останавливается у меня на Пятницкой. Утренние проблемы: трехлетний Егор, манная каша, Синявский в лагере, молока нет. Прошу Лазика сбегать в молочную. Рядом. У ворот. Проходит десять минут – нет Лазика. Двадцать. Полчаса.

– Мама! А дядя Лазик за молоком в Ригу поехал? – искренне интересуется невинное дитя, и я закипаю. Где-то на сорок пятой минуте появляется Лазарь Флейшман с бутылкой молока и букетом цветов. На рынке был, гневаюсь я, а мой гость, горе и несчастье мое, требует вазу под цветы.

– Лазик! Я не дама. Я рабочая лошадь. А лошадям цветы не подносят. И если вы осмелились сделать такое, то ставьте их куда хотите!

Минут через двадцать выхожу на кухню и вижу: стоит Лазик и сосредоточенно вкручивает букет в пустую молочную бутылку. Как штопор.

Однажды просит Лазик «что-нибудь почитать на ночь». И, трепеща, даю я ему не что-нибудь, а «В круге первом», красивое запретное заграничное издание, которое только что и весьма конспиративно получила через французское посольство. За утренним кофием, понизив голос (подслушки, подслушки!), спрашиваю: ну как? Нет, ответил мне гордый рижанин, я такое читать не могу. Это очень плохо написано. А я спорю, я не соглашаюсь, да и круговой ажиотаж притупил мою эстетическую бдительность. Но Лазик – кремень, а не Лазик – так и не стал читать.

Но вот однажды приехал Лазик, а единственный гостевой плацкарт моего дома уже кем-то занят. Что делать? И отправляю я нашего дорогого Лазика к любимой подруге Вилле Емельяновне Хаславской – искусствоведице, архитектору-реставратору и заядлой путешественнице. У Хаславской двухкомнатная квартира, она одна, места много, Лазика уважает. Все вроде бы прекрасно сходится.

Утром возвращается Лазик с ночлега, личико белое, глазки остановились, ручки дрожат. Что случилось, думаю; как ночевали, спрашиваю. Прекрасно, отвечает, но я-то вижу, что что-то произошло. Я к Хаславской. Признавайтесь, кричу в телефон, где нашего ребенка обидели?

Да никто вашего ребенка не трогал, отвечает, просто постелила я ему в маленькой комнате, а одеяла свободного у меня нет, я и дала Лазику спальный мешок. А вы же мои спальные мешки знаете: ни одного лишнего сантиметра, ни одного липшего грамма – вот их принцип. Человек туда вникает, веревочку на шее затягивает, а дальше лежит абсолютным фараоном, одна голова торчит. Фасончик так и называется – «фараон». Ну, а утром заглянула я к Лазику и вижу: лежит он, сердечный, весь напрягшись, одним глазом крутит: на подушке, вокруг его головы, разлеглась Ганя, а прямо на нем стоит Наталья Николаевна и второй глаз вылизывает.

Что я наделала! Как я могла, отправляя Лазика в тот дом, забыть, что командуют там две афганские борзые редкостной красоты и наглости – Аглая и Агафья, в просторечии – Ганя и Глаша, и Глашу эту за тонкость лица и незабвенные ушки-локоны иначе как знаменитейшим в русской словесности именем-отчеством не называют, ну точная копия с портрета Гау, и когда эти сестрички у Михалкова в «Дворянском гнезде» вместе с Беатой Тышкевич снимались, то сразу было видно, кто дворянин, а кто дворняжка.

А наш ингеле, брезгливое еврейское дитя, да еще от мамы доктора, это сколько же раз он слышал про микробов и что немедленно, потрогавши, надо вымыть руки. Ведь еще Синявский заметил, что погладивши украшение дома, спаниеля Осичку, Лазик тайным жестом, чтоб нас не обидеть, обтирал руку о заднюю брючину. А тут эта сука Наталья Николавна прямо в лицо как в собственное блюдечко!..

Все эти анекдоты про юность профессора Флейшмана вовсе не для смеха и поношения пишутся, на самом деле они отягчены смыслом: о доблестях, о подвигах, о славе, как сказал бы какой-нибудь поэт, – ибо все это рассказы о научной настырности, о верности, о служении, о самостоятельности мышления и о мужестве.

На сборнике стихов Михалкова, подаренном четырехлетнему Егору, рукой Лазика начертано: «Егорушка! Врага надо знать!», а на книге Л. Флейшмана о Пастернаке: «Маме и папе Синявским»...

 

* * *

 

Все это было написано к пятидесятилетию профессора Флейшмана. Прошло 15 лет и... ничего не изменилось – та же научная настырность, и верность, и служение, и самостоятельность мышления, и мужество. Не сделать ли этот текст гимном? Представьте: Флейшману – 75, а мы поем про его филологическое детство, Флейшману уже 100, а мы не унимаемся...

 

А теперь публикация документов.

 

 

1.

Талон к почтовому переводу

На 20 руб. к.

От кого Флейшмана Лазаря Соломоновича

Адрес Рига-Центр, ул. Ленина, 72, кв. 15а

Отправлено 19.09.1965

 

На обороте:

Марья Васильевна,

кланяюсь Вам, Егорке,

всем. Получили ли

письмо? Нет новостей?

Будьте здоровы.

Получено 21.09.1965

 

 

2.

Талон к почтовому переводу

На 20 руб. к.

От кого Флейшмана Лазаря Соломоновича

Адрес Рига-Центр, ул. Ленина, 72, кв. 15а

 

На обороте:

Как живете, Марья

Васильевна? Все ли

здоровы? (Про АД мне

сказали: „болен“). Как

Егор? Кланяюсь всем

Вам.

Ваш Лазик.

Получено 22.11.1965

 


Купить в интернет-магазинах: