Верховский Ю. Н.

Струны: Собрание сочинений. – М.: Водолей Publishers, 2008. – 928 с. – (Серебряный век. Паралипоменон)

ISBN 978–5–9796–0111–3

В собрание сочинений Юрия Никандровича Верховского (1878–1956) вошли в полном составе прижизненные сборники его стихотворений «Разные стихотворения» (1908), «Стихотворения. Том I. Сельские эпиграммы. Идиллии. Элегии» (1917), «Солнце в заточении» (1922) и «Будет так» (1943), а также неизданные собрания стихотворений «Зимняя весна» и «Иволга», стихотворения, не вошедшие в сборники, рассказы, фрагменты переписки и дневниковых записей, документы. Многие материалы публикуются впервые.

 

СОНЕТЫ

 

* * *

М. В. Сабашниковой

Заклятую черту перешагни –
И летнюю страду сменит награда –
Лилово-синих гроздьев винограда
И тусклые, и жаркие огни.

Не для тебя высокая ограда.
Покорных лоз объятья разогни,
Отважно душной чащи досягни,
Чтобы узреть царицу вертограда.

В волшебную дрему погружены
Хмельные гроздья. Чуть листвой колышут –
И винный запах в их огне лиловом.

В недвижном воздухе могучим словом
Завороженные, молчат – и слышат
Присутствие таинственной жены.

 

* * *

Под гул костров, назло шумящей буре
Мы продолжали пир торжествовать,
Когда сквозь бор на разъяренном туре
Ты прискакала с нами пировать.

Вино – помин по нашем древнем щуре –
Мы по ковшам спешили разливать;
А ты валялась на медвежьей шкуре.
Мы все тебя бросались целовать.

Ты оделяла нас чудесным даром.
Казалась ты владычицей громов;
Ты хохотала – буря бушевала.

Вдруг бор потрясся яростным ударом.
Умчалась ты – и вспыхнул царь дубов,
За ним – раскрылся черный мрак обвала.

 

* * *

Я в роще лавра ждал тебя тогда.
Ручьи, цветы – деннице были рады.
Алела розой утренней отрады
У ног моих спокойная вода.

Уж просыпались дальние стада.
Кричали резво юные мэнады.
А я шептал, исполненный досады:
«Нет, не придет уж, верно, никогда».

Вдруг – легкий бег и плеск в воде ручья:
Ты, падая стремглав, ко мне взываешь,
Белеешь в алой влаге, исчезаешь…

Я ринулся к тебе, краса моя.
А за тобой – и смех, и вой кентавра,
И стук копыт гремел по роще лавра.

 

* * *

Я к ней бежал, вдыхая дух морской,
В забвении томящем и счастливом.
Над голубым сверкающим заливом
Стлал золото полуденный покой.

Вся розовея в пламени стыдливом,
Обвив чело зеленой осокой,
Она ждала с улыбкой и тоской
На лоне волн ласкательно-сонливом.

Вдруг над водой увидела меня…
Слепительные, пенистые брызги,
Прозрачные, пронзительные визги –

Рассыпались, сверкая и звеня.
И плеск далек. Но миг – спешат обратно
В лазурном блеске розовые пятна.

 

* * *

На берегу стоял я у решетки.
В ушах звенели звуки мандолин,
Назойливо одолевая сплин.
А нежен был закат и дали – четки.

Скользили разукрашенные лодки.
Чернели полумаски синьорин;
Их нежили и ласковость картин,
И тенора чувствительные нотки.

Как позы женственны, как вздохи сладки.
Но это чей малиновый наряд?
Тяжелые струящиеся складки…

Огромные глаза огнем горят –
Твоим огнем – в разрезах полумаски…
Ты!.. Меркнут звуки… потухают краски…

 

* * *

Надежде Григорьевне Чулковой

За темным городом пылали дали
Сиянием закатным багреца.
Глухому дню покорного конца
В усталой дреме люди ожидали.

Нежданно мимо моего крыльца
На вороном коне вы проскакали.
За темной тенью бившейся вуали
Я не увидел гордого лица.

Но стройный образ амазонки черной,
Мелькнув на багрянице заревой,
Дохнул какой-то силой роковой.

И тишина казалась чудотворной:
Не я один поникнул головой,
А весь народ одной душой покорной.

 

* * *

Я думал, ты исчезла навсегда:
Судьба-колдунья все жалела дара.
И безнадежной едкостью угара
Пьянили дух шальные города.

Так проползли бесцветные года.
Толпа течет; скользит за парой пара
По освещенным плитам тротуара.
И вижу – ты, спокойна и горда.

Твое лицо прозрачное – из воска.
Темнеет брови нежная полоска.
В наряде черном строен облик твой.

И ты стоишь у пестрого киоска.
Как хороши – и шляпа, и прическа,
Стеклянный взор и профиль восковой.

 

* * *

В сияньи электрических огней,
Под гул автомобилей и трамвая, –
Толпы не видя, глаз не отрывая
От черт знакомых, шел я рядом с ней.

Стеклянными глазами все ясней
Она глядела, – маска восковая.
И, в радостной беседе оживая,
Сияла ясно страстью давних дней.

Очарованье вечных новых встреч
Под масками – мы оба полюбили.
И сладко радость бережно стеречь!

Да, это ты! Как тьма нам не перечь, –
Горят огни, шумят автомобили,
И мы – вдвоем, и льется жизни речь.

 

* * *

Ночь лимоном
И лавром пахнет.
Пушкин. «Каменный гость»

Я знаю, в той стране, где ночь лимоном
И лавром пахнет, где любовь поет
Свой добровольный, свой блаженный гнет
Под темным, пышнозвездным небосклоном, –

Там полумаска черная идет
Смиренно-гордым, нежно-дерзким женам.
Покорные им ведомым законам,
Сквозь прорези глядят они – вперед.

Их черт не видно, но они – прекрасны
И потому – свободно-сладострастны,
Капризной тайной красоту покрыв,

Так, затаивши – гордые – порыв,
Они глядят – и знают: жарче солнца
Ответит взор влюбленный каталонца.

 

* * *

Сними же маску с этой робкой тайной –
На кладбище, безмолвною порой.
Открой же мне лицо, открой –
В его красе, как сон необычайной!

Сегодня? В ночь? В судьбе моей случайной
К тебе вхожу не первый я – второй.
Пусть так! От глаз, от уст – желаний рой
Стремит к любви свободной и бескрайней.

И я любим! Мучительный раздор
В душе затих. Ты любишь, донна Анна –
И ты со мной… Как ночь благоуханна!

Постой! Вот он – почтенный командор.
Зови ж его! Пусть видит наши ласки!
Сегодня в полночь ты со мной – без маски!

 

* * *

Богатый ливень быстро прошумел,
Серебряный, веселый и прохладный.
Пустынный зной, немой и безотрадный
Он разорвал – прекрасен, юн и смел.

Он – юноша – среди веселых дел
Вбежал сюда, еще к веселью жадный,
Смеясь, хваля какой-то пир громадный,
Блестящими глазами поглядел.

И нет его. Он убежал, спеша.
Словами торопливыми прославил
Он молодость – и радость тут оставил.

На ветках, на стеблях – как хороша!
Алмазная, блестит, звучит, играя,
Поет стихи про пир иного края.

 

* * *

Счастия легкий венец.
«Довольно». Вячеслав Иванов

Широкой чашей быть – хмельным вином
Налитой до избытка, выше края,
Шипеть, смеяться, искриться, играя
И разливаясь на пиру хмельном.

Широким морем быть – в себе одном
И адской бездны плен, и волю рая
Вмещать безмерно – пышно убирая
Себя валов серебряным руном.

Широким небом быть – и обнимать
За солнцем солнце синевой нетленной
И, распростершись, течь вкруг вселенной.

Широкой песней быть – себе внимать
И шириться так властно и раздольно,
Чтобы сказать самой себе: «Довольно».


«Тихая судьба» Юрия Верховского

О Юрии Никандровиче Верховском (22. VI (4. VII) 1878 – 23. IX. 1956) нельзя сказать, будто его «забыли». Поэт-филолог, филолог-поэт – он хорошо знаком ученым, его творчество порой является предметом диссертационных исследований и статей, в указателях к изданиям Блока, Брюсова, Кузмина и других современников обязательно встречается его фамилия, он непременно упоминается в солидных исследованиях по литературе рубежа XIX–ХХ вв. Неизменно внимание к нему как к корреспонденту, другу, приятелю тех же Блока, Кузмина, Вяч. Иванова, Ремизова…
М. Л. Гаспаров, чья роль в появлении этой книги будет в свой черед прояснена для читателя, заострял внимание на такой особенности поэтики Верховского, как сочетание символизма и классической традиции.
Н. А. Богомолов назвал его «одним из самых “классичных”» поэтов серебряного века.
Ю. М. Гельперин упомянул Верховского в числе ведущих «неоклассиков», пытавшихся примирить поэтические системы пушкинской поры и эпохи символизма.
Среди сравнительно недавних работ – доклад А. В. Лаврова «Дружеские послания Вячеслава Иванова и Юрия Верховского» на конференции «Вячеслав Иванов – Петербург – мировая культура» (Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом), СПб., 2002).
Однако и известным Верховского тоже не назовешь, главным образом потому, что у него никогда не было – и до сих пор нет – книги, необходимой любому поэту.
Разумеется, его стихи публиковались. Первый сборник вышел в «Скорпионе» в 1908, последний, пятый, – в Свердловске в 1943. В библиотеках, в собраниях библиофилов можно встретить если не все издания, то, во всяком случае, большинство из них. Но после 1943 года книг не было. Хотя попытки издать Верховского (сделав из него, елико возможно, «советского поэта») предпринимались: известно, что сборник его стихов в 1940–1950 гг. составляли Б. Л. Пастернак и Н. А. Павлович. «Мне было очень приятно подышать этой атмосферой совершенной чистоты и искренности, – писал Пастернак редактору Гослитиздата 12 марта 1946. – Одно выписывание начальных строк отобранного для Юрия Никандровича доставило мне поэтическое наслаждение, так эти строки самопроизвольно вырываются и так естественно ложатся». А к автору в то же время составитель обращался так: «Ваш идеал очень чист и высок, и очень хороши стихотворения и строки, или лучше сказать течения и полосы, когда Вы к нему приближаетесь или достигаете его».
Попытка издания не удалась. Через некоторое время старый поэт умер; его бумаги были переданы в архивы. Часть стихов и материалов по истории русской литературы погибла еще во время войны. Некоторое количество было утеряно позже.
В 1960–1990-е гг. поэзия Верховского изредка – и совсем по чуть-чуть – попадала к читателю. Публикаторы (Л. А. Озеров, знавший Верховского лично; В. Б. Муравьев, получивший его «в наследство» от своего учителя С. В. Шервинского; Е. А. Евтушенко, Е. В. Витковский) делали всё возможное, чтобы оживить эту фигуру для читателя. Увы, безуспешно…
Меж тем представлять Юрия Верховского «малым» поэтом Серебряного века значит совершать ошибку. Он был фигурой заметной, имел, как говорят сейчас, свою «нишу», никем более не занятую: тот самый «классический символизм», который современникам его казался «несовременным», а для потомков стал в его творчестве главной чертой. 27 мая 1914 г. М. О. Гершензон писал Верховскому: «Я был рад оттиску Ваших милых для меня эпиграмм, и рад Вашим прелестным рукописным стихам. По этому поводу мы вчера с Вяч. [Ивановым. – В.К.] единогласно решили, что в таких личных обращениях Вы – первый лидер у нас. У Вас это выходит и тепло, и грациозно» (ОР РГБ. Ф. 218, Собрание отдела рукописей, карт. 1262. Ед. хр. 10). «Незабвенно милый Михаил Осипович, сочувственный и строгий критик стихов моих, – писал Верховский Л. В. Горнунгу уже в 1930-х гг., – в один из последних наших разговоров опять мне сказал, что мой поэтический род, где я вполне нахожу себя – идиллия; он думал, что идиллии и элегии, – но нет; и сквозь призму идиллии подойти к современности – вот моя поэтическая задача».
Его послания невероятно трогали адресатов; так, например, был растроган Бальмонт обращенным к нему четверостишием:

Радостно было б тебя приветствовать мне, песнопевец,
Странник далеких чужбин, лавром, знакомым тебе!
Только – в долине моей, в тиши, под северным небом
Светлой апрельской лозой скромный подснежник расцвел!

С Верховским и с его поэтикой считались, хотя в дружеском кружке и посмеивались над его странностями, а в рецензиях и отзывах на стихи то указывали, как Ходасевич, на его «ученичество» у поэтов XIX в., то сетовали, как Блок, на «слабый нажим пера» при «удивительно верном чертеже». Но тот же Блок, не принимавший творчества членов «Цеха поэтов», принимался после них читать «сухого, чопорного “пушкиньянца” Верховского».
Первая книга Верховского вышла в «Скорпионе», а вторая в «Орах»: оба символистских вождя – и московский, и петербургский, – при всей кажущейся безоблачности их отношений в то время, видимо, уже тогда начинавшие ревновать друг друга к Вечности, не могли пройти мимо такого поэта. При этом Иванов «отдал» Брюсову Верховского для первой книги – наверное, потому, что понимал, насколько это стратегически правильный ход. 9 января 1907 г. Иванов писал Брюсову: «Едет в Москву Юрий Верховский – показать тебе свой составленный сборник. При составлении его он пользовался моими советами. Желаю ему доброго успеха в “Скорпионе”. Ясно вижу в этой будущей книге индивидуальность поэта, ибо он, конечно, поэт и имеет индивидуальность. “Тени ночные” правильнее, быть может, было бы назвать “Полутенями”. Как poète des pénombres, он играет на полутонах и ассонансах. Здесь и преимущественная заслуга его в области техники. Притом, несомненно, истинный лирик. Много поисков, много и обретений; значительное разнообразие, – но настоящее мастерство еще далеко не везде, и почти везде какая-то вялость и (подчас приятная!) бледность, зато истинная, хоть и несколько флегматическая лирика. И если бы нужно было составить томик его carmina selecta, это был бы превосходный томик. Но чтобы раскрыться ему в его многообразии и как он того заслуживает, необходимо, по-моему, дать не менее полсотни его лирических вещей и, кроме того, его подражания, среди которых есть и перлы, как “Романсы о Вилламедьяне”. Представить его так – по силам “Скорпиону” и задача необходимая с точки зрения историка литературы».
Впоследствии Брюсов назовет поэзию Верховского в числе главных своих поэтических открытий – вместе с Ал. Добролюбовым, Коневским, Белым, Блоком, Гумилевым, Анненским, Городецким, Кузминым: «Скольких истинных поэтов я первый “представил” читателям! Я горжусь этой стороной своей деятельности. <…> Я “разыскал” М. Кузмина, тогда никому не известного участника “Зеленого сборника”, и ввел его в “Весы” и “Скорпион”. То же самое я сделал для его сотоварища Верховского».
Собственно, Брюсов не кривил душой – ему, прочитывавшему чуть ли не все книги стихов, выходившие в России, и скрупулезно отделявшему злаки от плевел, был и до инициатив Иванова знаком «Зеленый сборник», после которого выделенные им Кузмин и Верховский стали сотрудниками «Весов»: «Верховский и Кузмин могут быть полезны как работники в разных отношениях».
Заметно, что, любя, боготворя Блока, Верховский строит свою поэтику (вряд ли осознанно) по «брюсовской» модели. Ему были свойственны тщательность в отделке стихов – и стремление работать над стихом, так забавлявшее Андрея Белого, посещавшего ивановскую «башню»: «Чай подавался не ранее полночи; до – разговоры отдельные в “логовах” разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, совет Петербургского религиозно-философского общества; или отдельно заходят: Аггеев, Юрий Верховский, Д. В. Философов, С. П. Каблуков <…>; иль сидит с Вячеславом приехавший в Питер Шестов или Юрий Верховский, входящий с написанным им сонетом с такой же железною необходимостью, как восходящее солнце: изо дня в день».
«Пушкиньянство» Верховского – некоторый культурный жест, быть может, даже – если этичен «перевод» явлений одной культуры на язык другой – своего рода «акция». Пока не найдено свидетельств тому, что этого «поэта старого склада» задевали, скажем, намеки Гумилева на его недостаточную одаренность, так сказать, компенсируемую трудолюбием. Находясь, с одной стороны, под крылом символизма, а с другой – все-таки не совсем в его русле, стоя вне групп, следуя своей линии в литературе, никакой автор не может не понимать, что рано или поздно получит такого рода упрек – со стороны главы школы, стремящегося как можно больше расширить круг своих адептов и в меру сил преодолевающего символизм…
Но дело не только в этом. «Золотой» век русской культуры был слишком близок к «серебряному»; модернисты слишком стремились дистанцироваться от предшественников; литературное «вчера» казалось им еще слишком живым, чтобы его можно было безболезненно и спокойно проецировать в «сегодня». Почти сто лет спустя их «встречи», а точнее битвы с прошлым для нас, разумеется, уже не так актуальны – они тоже история. И мы теперь имеем возможность читать стихи, просто читать, не вычитывая из них ради оценки приметы «чуждой» или «созвучной» поэтики: мы делаем это в целях иных.
Русский символизм без Верховского неполон, а представления о литературном процессе искажены. Не следует игнорировать и более позднего, преодолевшего символизм Верховского; его поэзия существовала в контексте 1930-х, вступая в диалогические отношения с творчеством современников; достаточно указать на его мало документированное, но всё же несомненное знакомство с Арсением Тарковским, в юности, как известно, увлекавшимся античной образностью…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Вера Калмыкова

Купить в интернет-магазинах: