Пузанов И.И.

Талипот: Стихотворения. – М.: Водолей, 2011. – 160 с. (Малый Серебряный век).

ISBN 978–5–91763–069–4

И.И. Пузанов (1885, Курск – 1971, Одесса), один из крупнейших зоогеографов советского времени, в литературе всегда оставался скорее ученым, чем поэтом, – его стихи лишь эпизодически появлялись в периодической печати. Как переводчику, И. Пузанову принадлежит перевод практически полного свода поэтических и критических произведений Леконта де Лиля, но эта работа осталась неизвестной читателю. В книгу вошли избранные стихотворения, поэма «Даткал» и фрагменты воспоминаний о М.А. Волошине.

ТАЛИПОТ

Краса всех пальм цейлонских – талипот.
Ее листов горда, роскошна крона;
Могучий ствол – как стройная колонна,
Что видит первая зари восход.

Прожив полвека, пальма та цветет;
На пышный цвет все смотрят восхищенно:
Султан цветов, что дышат благовонно,
Ввысь устремлен, в лазурный небосвод.

Но пальма разом гибнет, отцветая;
Могуча жизнь ее, короток век –
Завидно хороша судьба такая!

Бери пример с той пальмы, человек:
Умри в расцвете мужественной силы,
Не дли, не дли век старческий унылый.

1.XI.1943
Горький



КРЫМ
Венок сонетов

1


Равнина, необъятная для взгляда...
Полынь, бурьян, желтеющий кострец,
Бесплодность, серость из конца в конец,
На Сиваше – галдящих птиц громада.

Застыл Сиваш в стеклянном пекле ада,
Полынь благоухает и чабрец,
Потрескался от зноя солонец.
Где ты, украинских лугов отрада?

Сверкает розовая соль, как снег,
Стогами сложена на топкий брег,
Коней косяк пасется в суходоле –

Невзрачен вид их, но как ветер шаг,
Как дикий скиф, несусь верхом по полю, –
Степных просторов беспределен взмах.

2

Степных просторов беспределен взмах,
Струится даль в волнах фата-морганы,
Устало веют ковыля султаны,
Невесть куда бежит широкий шлях.

Томятся пустельги на проводах,
Большой орел срывается с кургана,
Кузнечики стрекочут неустанно,
Пылает степь, как пламенный очаг.

Покинул овражек свой пост дозорный,
И журавлей замолкнули валторны...
Навис над степью едкий серый прах,

Туманя даль, степные травы кроя,
И замерли под ним, томясь от зноя,
Ковыль, чабрец, полынь на солонцах.

3

Ковыль, чабрец, полынь на солонцах,
Столбы бегут томительно-тоскливо...
Но вот – ставок. Над ним склонились ивы,
Грачи о чем-то спорят в их ветвях.

Тучнее почва. Бесконечный шлях
Идет сплошной волнующейся нивой,
В лазури жаворонков переливы
Трепещут на серебряных крылах.

Салгира бег маячит тополями,
Стон песни ветер носит над полями,
Громадит на полях крестьянский люд.

Тяжел их труд – заслужена награда.
Пасется на околице верблюд,
Вдали овец разбросанное стадо.

4

Вдали овец разбросанное стадо
Лениво щиплет высохший типчак.
Расставив крылья, сторожит ветряк
Полдневный отдых мирного посада.

Заманчива привала здесь услада:
Шлет ароматный синий дым кизяк,
Гостеприимно-простоват степняк,
Лицом скуласт, приземистого склада.

Кто родом он? Бог знает!.. Для хозар,
Славян, монголов, скифов и татар
Был Перекоп – ничтожная преграда:

За век свой долгий всех видала степь...
Кричит петух. Скрипит колодца цепь
За кущами раскидистого сада.

5

За кущами раскидистого сада,
Когда спадет немного полдня жар,
Плетется по степи обоз мажар
Под города базарные аркады.

Гудит разноязычная громада
Эстонцев, немцев, русских и татар.
Обилен и велик кипит базар –
В нем слышен гул далекого Царьграда.

И, верно, помнит ветхий минарет
Далекий сон Гиреевых побед,
Могущество и плен Бахчисарая.

Но власть царей и ханов пала в прах...
Вдали, на перевалах утопая,
Туманов слой ложится на горах...

6

Туманов слой ложится на горах,
Полны предгорья сладостного мира.
На берегах веселого Салгира
Богатый зреет урожай в садах.

Алеет маками крутой овраг,
Стрижи мелькают в синеве эфира,
В обрывах скал их гнезд чернеют дыры,
Пустынно в белых меловых скалах.

Отвесы их иссечены, как соты:
Здесь в старину, как птицы, жили готы,
Когда орда свой утверждала стяг,

Ища приюта от набегов бранных.
Над цепью гор, сиренево-туманных,
Вершину взнес владыка-Чатырдаг.

7

Вершину взнес владыка-Чатырдаг:
Отвесны скал обрывы и фронтоны,
Утесов громоздятся бастионы,
Чтоб осыпями развалиться в прах.

Окрестных гор велик и смел размах:
Их толщу перерезали каньоны,
Глухие пропасти темны, бездонны,
Подошвы тонут в вековых лесах.

Гудит в лесу высоких сосен хвоя...
От слепней въедливых ища покоя,
В глубокий яр скрывается олень,

В орешнике косуль пасется стадо, –
Люба им чащи благостная сень,
В ущельях мрак лесов и вод прохлада.

8

В ущельях мрак лесов и вод прохлада,
И дышит сыростью грибная прель.
Покрыла скалы мхов зеленых цвель,
Напоенная брызгами каскада.

Как храм Природы – буков колоннада...
Смолкает Пана сладкая свирель:
И пеночки рассыпчатая трель,
И зяблика нехитрая рулада.

Как тихо! Вот вдали сломался сук,
В ветвях чуть слышен робкий дятла стук,
Таинственен в вершинах ветра рокот...

Прогалина светлеет под скалой,
В поднебесьи гортанный слышен клекот, –
Орлы парят над выжженной Яйлой.

9

Орлы парят над выжженной Яйлой;
Хаосом каменным поверглись скалы,
Безжизненны известняков оскалы,
Слепит глаза хрустально-резкий зной.

Прохладен ветер, горный и степной,
Горбами желтыми бегут увалы,
Как кратеры луны, лежат провалы,
Поросшие потоптанной травой.

Там, под скалой, синеет дым кошары,
По склонам выжженным – овец отары, –
Их стережет овчарок чуткий вой.

Чабан уснул в безделии ленивом.
Зияет пропасть за крутым обрывом,
Внизу аул мостится под скалой.

10

Внизу аул мостится под скалой:
Как ласточкины гнезда под застрехой,
Лепятся сакли. Под шатром ореха
Семья сидит за жирной каурмой.

К студеному фонтану за водой
Собрались девы. Слышны всплески смеха...
Кувшины медные набрав без спеха,
Колебля стан, бредут они домой.

Татарки юной профиль генуэзский,
Турецкие в ушах ее подвески
Так много говорят о старине,

О гибели культур, племен раздоре...
Внизу все дремлет в знойной тишине,
В парадном кипарисовом уборе.

11

В парадном кипарисовом уборе
Дворцов и вилл внизу белеет ряд.
По склонам наливается мускат,
И приторный инжир созреет вскоре.

Сияет солнце в пламенном просторе,
Стоит в ушах немолчный треск цикад,
Льет можжевельник терпкий аромат,
Смолистым ветром жарко пышет взгорье.

Над сосняками светлыми навис
Обрывистый крутой Яйлы карниз.
Легко дышать под небом вечно-чистым!

Под ним недуги тают, точно дым.
В уборе парков празднично-тенистом
Сбегает Южный Брег, Яйлой храним.

12

Сбегает Южный Брег, Яйлой храним...
С Яйлинских скал сорвавшиеся грифы
Задумчиво чертят иероглифы
И исчезают в синеве над ним...

Но призрак прошлого – неизгладим;
Всплывают древности седые мифы...
Из тяжких плит не здесь ли клали скифы
Ряды гробниц воителям своим?

Здесь Ифигения жила у Тавров,
Здесь жертвы кровь лилась под сенью лавров,
Здесь дух Эллады издревле витал.

И жив поднесь в покрытой мхом амфоре.
Тавриды здесь предел. За гранью скал
Щитом Ахилловым восстало море.

13

Щитом Ахилловым восстало море, –
Серебряной броней блестит волна,
Сапфиром отливает глубина,
Прибой шумит у скал в слепом напоре.

Но стойки скалы в вековечном споре:
В закрытой бухте – мир и тишина.
Вода прозрачна, как стекло. У дна
Креветок стая скачет в филлофоре.

На пляже знойным солнцем осиян
Торс женщины нагой. Целебно прян
Намытых водорослей запах иодный.

Ряд облаков в эфире недвижим.
Шлет легкий бриз простор великий водный,
Объемля осиянный солнцем Крым.

14

Объемля осиянный солнцем Крым,
Великий Понт катит куда-то волны,
Вздымает ветер их, сырой и солный,
И вдаль несется, прям, неотвратим.

Но белой чайки лёт неутомим,
Белеет парус шхуны, ветра полный;
Вдали рыбацкие застыли челны
И пароход пускает черный дым.

Мелькает меж валов плавник дельфиний.
Огромен щит воды, глубоко-синий.
Когда-то, покоривши Геллеспонт,

По нем плыла Язонова армада,
И все катил валы великий Понт –
Равнина, необъятная для взгляда.

15

Равнина, необъятная для взгляда,
Степных просторов беспределен взмах.
Ковыль, чабрец, полынь на солонцах,
Вдали – овец рассыпанное стадо.

За кущами раскидистого сада
Туманов слой ложится на горах,
Вершину взнес владыка-Чатырдаг,
В ущельях мрак лесов и вод прохлада.

Орлы парят над выжженной Яйлой,
Внизу – аул мостится под скалой;
В парадном кипарисовом уборе

Сбегает Южный Брег, Яйлой храним;
Щитом Ахилловым восстало море,
Объемля осиянный солнцем Крым...

17.I.1932
Симферополь


КОКТЕБЕЛЬ

На смерть М. Волошина

Все тот же дико-зубчатый хребет
Замкнул стекло сапфирного залива.
На выжженных холмах – полыней грива,
Пахуч тимьян и ярок солнца свет

Сойди на берег – Дом, где жил Поэт,
Иные дни напоминает живо.
Войди: тебе из ниши молчаливо
Лик белой Таиах пошлет привет.

Все на местах, но – смолкли дифирамбы.
Певец ушел, свободный от оков...
Как жуток стал осиротелый кров,

Как траурны акаций пыльных штамбы!
Ушел певец, но в рокоте валов
Не замолчат торжественные ямбы.

19.X.1932
Симферополь



ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ И.И. ПУЗАНОВА О М.А. ВОЛОШИНЕ

 

В январе 1919 года в Севастополе проходил 2-й съезд Таврической научной ассоциации. Ивану Ивановичу Пузанову, как председателю комиссии по Крымскому Заповеднику, было поручено прочтение доклада по охране природы в мировом масштабе. «В перерыве, – вспоминает И.И. в своих мемуарах, – я заметил в коридоре незнакомую мне фигуру коренастого человека в зеленом альпийском костюме, в длинных чулках, с огромной копной седовато-рыжих волос на львиной голове. “Поэт Максимилиан Волошин”, – шепнул мне один из севастопольцев. Это была моя первая встреча с М.А. Волошиным».

* * *

Из событий, приключившихся в первые дни моего пребывания в Симферополе, мне ярко запомнилась моя встреча с поэтом Волошиным, поэзию которого я знал лишь понаслышке да по исполнению двух его стихотворений на университетском вечере Н. Н. Кедровым.
Самого Волошина я как-то мельком видел в Севастополе, в 1919 году.
Однажды меня уведомили, что на квартире проф. В.И. Вернадского поэт Волошин будет читать свои стихи. В условленный час я уже был у Вернадского и занял место в углу, среди других любителей поэзии. И вот он вошел, ведомый под руку В.И. Вернадским – кряжистый, среднего роста мужчина, с копной рыжих с проседью волос на голове, окаймляющей простое мужицкое лицо с глубоко запавшими голубыми глазками, мудрыми и проницательными. Встав в углу комнаты, у окна, Волошин начал. Читал он много – помимо уже известных мне «На вокзале» и «Неопалимая купина», он прочел «Северовосток», «Китеж», «Дикое поле» и другие свои произведения периода гражданской войны, ставшие впоследствии знаменитыми. Читал он, конечно, на память – как-то по-особенному, по-Волошински – просто, но энергично».
<…>

ПЛОДЫ ПОЗДНЕЙ ЗРЕЛОСТИ


Лучшие плоды созревают поздно, к октябрю, не раньше!..
Сергей Шервинский

 

Иван Иванович Пузанов – еще один поэт, возвращающийся в литературу XXI века почти из небытия. Хотя он и был другом многих значительных поэтов эпохи – Максимилиана Волошина, Георгия Шенгели, Всеволода Рождественского, – но даже как поэт-переводчик в советское время он мог печататься лишь от случая к случаю.
Он родился 12  (24) апреля 1885 года в Курске в семье купца второй гильдии, мецената сценического искусства Ивана Васильевича Пузанова. Отец не только был организатором Курского общества любителей драматических искусств, но и сам нередко выступал на сцене.
Наиболее ранние стихотворения Ивана Ивановича датируются 1902 годом. Однако должно было пройти еще тридцать лет, чтобы стихи гимназиста, позднее дилетанта (о чем он сам пишет в воспоминаниях о Волошине) стали чем-то большим. Именно встреча и довольно близкое знакомство с Поэтом Коктебеля (в чьем доме Пузанов ночевал и где получил главный на всю свою жизнь урок того, «как писать стихи») позволила раскрыться творческому потенциалу Пузанова, и еще тридцать лет он провел, создавая произведения, которые уже нельзя изъять из истории русской поэзии. Будучи ровесником лучших поэтов Серебряного Века, он раскрылся лишь в 1930-е годы, 1932-м годом датирован его венок сонетов «Крым», 1951-м – венок сонетов «Вселенная», а между ними, в 1939–1940 гг., Пузанов создал, вероятно, «главное» свое произведение – поразительную, не имеющую близких аналогий в русской поэзии поэму «Даткал». Таким образом, именно сталинское время стало временем озарения для Пузанова: тот, кто не ждет публикации, не боится и цензуры, в его душе наступает торжество свободы. О том, как учился буквально со слов Волошина писать венки сонетов, Пузанов рассказывает в своих воспоминаниях, которые читатель найдет в этом издании. О том, как пришла ему в голову идея создать «Даткал», можно лишь догадываться.
Древняя история Северного Кавказа по сути дела прошла мимо русской поэзии. Вот что пишет Е.А. Тахо-Годи в статье «Поэт под инженерным кэпи», посвященной единственному предшественнику Пузанова в этой области, поэту Сергею Аргашеву (псевдоним Сергея Петровича Семенова, 1902–1985): «В 1924 г. в Москве под эгидой Всесоюзной научной ассоциации востоковедения вышла тиражом 2000 экземпляров книга стихов Сергея Аргашева “Парида” с предисловием Валерия Брюсова». Забегая вперед, надо сказать, что для Аргашева эта книга так и осталась единственной. Книга эта посвящена, по сути дела, одной теме – древностям Северного Кавказа. Интерес к этой теме внушил юному поэту более других его шурин – Алибек Тахо-Годи (1897–1932). Е.А. Тахо-Годи цитирует предисловие С. Семенова-Аргашева к поэме «Парида»: «Русские поэты, воспевая Кавказ, обошли Дагестан молчанием. Лермонтов, Марлинский и Фет уделили внимание только Дагестану прошлого столетия. О древнем же Кавказе не сказал своего слова никто; а между тем именно эта эра в истории кавказских  племен наиболее интересна для изучения, особенно в той части, которая касается сердца Кавказа – Дагестана – страны гор, с населением, томящимся в каменном мешке более тысячи лет <…>» (Е. Тахо-Годи. Великие и безвестные, СПб, 2008. С. 634).
Трудно сказать, была ли известна книга С. Семенова-Аргашева И.И. Пузанову, – скорее нет, чем да. Но именно не имевший никаких шансов на публикацию своего «Даткала», даже друзьями числившийся дилетантом И.И. Пузанов через полтора десятилетия неожиданно восполняет – и как! – тот пробел, на который сетовали и Семенов, и Брюсов. Попавший в плен к ныне малоизвестной части племени адыгов – к абадзехам (которых и в конце XIX веке оставалось не более пяти тысяч), русский ученый барон Федор Федорович Торнау (Торнов, 1810–1890) провел среди них два года, а после освобождения опубликовал ряд работ, не оцененных по сей день. Одной из них была именно попавшая в его «Записки русского офицера» «легенда о Даткале» (1864) – в том виде, в каком она сохранилась среди кубанских черкесов. Если упростить сюжет поэмы до предела, то она описывает явление современным кавказцам их мифологического героя, даровавшего им огонь, Даткала – следовательно, Прометея. Трудно сказать, почему именно в 1939–1940 году Пузанов взялся за эту тему. Но для нас это не важно – важна сама поэма, впервые видящая свет через семьдесят лет после своего создания. Она действительно во многом столь же важна для русской культуры, как «Мцыри». Думается, что и не только для русской… но прогнозов строить не хочу. Констатирую лишь, что лучшее время творчества И.И. Пузанова пришлось на самые страшные в истории нашей страны годы – с начала 1930-х по начало 1950-х.
Теперь, вероятно, нужно от поэтической биографии И.И. Пузанова перейти к его биографии научной, да и просто немного рассказать о его жизни.
В 1904 году, после окончания Курской классической гимназии, Иван Пузанов поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. В 1906–1907 гг. он совершенствует свое образование за границей в Гейдельбергском и Лейпцигском университетах. Вернувшись в МГУ, Пузанов специализируется по зоологии, работает сначала в лаборатории H.Ю. Зографа, а затем у М.А. Мензбира – основателя русской орнитологии.
Для Пузанова, судя по всему, это знакомство стало решающим в его научной деятельности (так же, как и знакомство с Волошиным – в поэзии). В 1909 г. заведующий Севастопольской биологической станцией С.А. Зернов приглашает его принять участие в экспедиции по Черному морю на пароходе «Меотида». В следующем году И.И. Пузанов путешествует по берегам Красного моря и Голубого Hила. Короче говоря, экзотика, много раз появляющаяся у Пузанова в стихах, была для него тем, что он видел своими глазами. Он отправился в длительное путешествие по Кавказу, а затем, по командировке Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, совершил путешествие вокруг Азии, посетил Японию, Цейлон. Собранные ценные коллекции ученый передал Академии наук. «Впечатлений от этой поездки у меня хватит на всю последующую мою жизнь», – так закончил Пузанов книгу «Вокруг Азии».
В 1911 году Иван Пузанов закончил Московский университет. Ему светила неплохая карьера, но в знак солидарности со своим учителем М.А. Мензбиром, который был уволен по распоряжению министра Кассо, он отказывается остаться в университете. Вместо этого устраивается в основанную Мензбиром биологическую лабораторию при Московском обществе испытателей природы.
В 1914–1915 гг. Иван Иванович проходит подготовку к профессорскому званию у А.H. Северцова. В это время он знакомится с естественно-историческими музеями, зоопарками, биостанциями многих городов Западной Европы. После возвращения в Москву Пузанова избирают членом ученого совета Московского зоосада. По предложению А.H. Северцова в конце 1915 г. его оставляют при Московском университете. Однако война перечеркивает все планы. Пузанова призывают в армию и зачисляют ученым-синоптиком на Черноморскую военно-метеорологическую станцию в Севастополе.
К охране природы, как вспоминает Иван Иванович, он был привлечен руководителем Крымского краевого правительства Соломоном Крымом. (Заметим, никаких «красных» в Крыму в это время еще почти не было.) В январе 1918 года Пузанов выступал на III и IV съездах объединенного комитета научных учреждений и обществ Таврической губернии и добился создания комиссии по делам Крымского заповедника, а также расширения и уточнения его территории. В итоге 10 марта 1919 г. Совет Министров Крымского краевого правительства издал декрет об учреждении Крымского заповедника на месте бывшей царской охоты, в разработке которого принимал участие ученый. В 1918 г. отступающие красные чуть было не расстреляли И.И. Пузанова, приняв его за белого офицера.
До 1933 года жизнь И.И. Пузанова неразрывно была связана с Крымом. Он открыл и описал одно из чудес природы – Большой каньон Крыма. Пузанов одним из первых – в 1920-х годах поднимает вопрос о создании заповедника «Мыс Мартьян», что осуществилось лишь в 1973 г.
С 1927 по 1928 гг. Пузанов заведует научной станцией в Крымском заповеднике. Под его руководством был организован музей заповедника. С 1926 по 1931 гг. Пузанов – председатель и редактор научных трудов Крымского общества естествоипытателей и любителей природы, с ноября 1924 г. – организатор и руководитель его природоохранной комиссии. Крымское общество естествоиспытателей и любителей природы просуществовало до 18 января 1931 г. До этого времени оно успело добиться расширения Крымского заповедника, отстояло от вырубки Массандровский и Артековский парки, издало несколько природоохранных книг и брошюр, разработало список редких животных и растений. Но… слишком велик становился авторитет ученого. И в 1933 году он был вынужден покинуть Крым – место, где он родился как поэт.
Пузанов переезжает в Горький и возглавляет кафедру зоологии позвоночных университета. Здесь он работает до 1947 г., активно занимаясь научной и литературной деятельностью. Выходят в свет его книги «Жизнь животных», «Учебник зоогеографии», перевод «Тропической природы» А. Уоллеса и др. В начале 1935 г. открывается Горьковский филиал ВООП, его председателем избирают Пузанова. В 1939 г. он становится членом ученого совета Главного управления по заповедникам, делает проверки Лапландского, Крымского, Кавказского и Астраханского заповедников. В 1938 г. ВАК утверждает Пузанова в звании доктора биологических наук без защиты диссертации.
В 1947 г. Пузанов получает приглашение занять освободившуюся кафедру зоологии позвоночных Одесского университета, где и работает до конца своих дней. В июне 1955 г. И.И. Пузанов становится членом комиссии по охране природы АH УССР.
С 1953 г. Иван Иванович одним из первых в СССР начинает читать в университете курс лекций по охране природы. Лекции эти, к сожалению неизданные, и по сей день представляют очень поучительный материал, написанный честно и принципиально, с критикой действий правительства. Пузанов писал во введении (1965): «Автор сам в своих литературных и словесных высказываниях отнюдь не принадлежит к числу “лакировщиков”, в близком же его сердцу деле охраны природы – в особенности. Если бы в этой области, и мировом масштабе вообще, а в нашей стране в частности, все обстояло так уж благополучно, то ведь не было бы и нужды в книгах, подобных этой!»
Оставшаяся часть жизни профессора Пузанова была, увы, заполнена борьбой с «лысенковщиной», чему посвящены многие его издевательские стихи (т.н. «Трофимиана»). Сами по себе небезынтересные и для истории науки, и даже для поэзии, пока они остаются за рамками первого томика стихотворений Пузанова. Составленный незадолго до смерти автором итоговый сборник его стихотворений «Талипот» вместил в себя стихотворения за 1902–1969 годы, но в книгу, которую держит сейчас в руках читатель, вошло менее трети «самиздатского» «Талипота». Нечего говорить и о том, что не поместились сюда и его многочисленные переводы с английского (Байрон, Лонгфелло) и французского (Гюго, Леконт де Лиль). Кстати, по имеющимся данным Пузанов перевел чуть ли не весь объем эпистолярного и поэтического наследия великого французского парнасца Леконта де Лиля, но… как раз эта часть наследия не сохранилась в архиве семьи по ряду обстоятельств.
Умер Иван Иванович Пузанов в Одессе 22 января 1971 года. Хотелось бы верить, что и в Курске, и в Крыму, и в Нижнем Новгороде, и в Одессе, и в Москве вспомнят человека, разделившего свою жизнь между двумя негаснущими факелами – Природой и Поэзией. Еще один поэт Серебряного Века приходит из небытия на книжные полки.

Евгений Витковский

Купить в интернет-магазинах: