Петров С. В.

Собрание стихотворений: Неизданное. – М.: Водолей, 2011. – 688 с. – (Серебряный век. Паралипоменон).

ISBN 978-5-91763-064-9

Сергей Владимирович Петров (1911–1988), поэт огромного масштаба, долгое время был известен широкому читателю только как переводчик. Его творческое наследие ошеломляюще и по объему, и по художественной значимости. Сам поэт увидел опубликованными лишь два десятка стихо­творений в последние шесть лет жизни; первый авторский сборник Петрова вышел в свет спустя девять лет после его кончины.
Настоящее издание продолжает вышедшее в 2008 г. Собрание стихо­творений в двух книгах. В него вошли стихи 1930–1980-х гг., по различным причинам не включенные в предыдущие тома; стихотворения, объединенные в циклы; поэтические произведения, написанные в музыкальных жанрах; поэмы.



* * *

Я много больше ста вселенных сразу,
когда их все в одном уме держу.
И провожу магическую фразу,
как несусветную межу.
Ах, бедный ум! Кулак, несчастная ладошка,
протянутая за куском.
Каких же звезд я нахватал с лукошко?
Что высмотрел во дне-деньском?
У кабака слоняюсь, точно нищий,
и под бока беру я трепака.
Пространство повернулось мне спинищей
и говорит: «Смотри пока!»
И я смотрю, разинут ежедневно,
и оживают призраки-слова,
и, стукаясь отчаянно и гневно,
колотит, как кулак, о стойку голова.

Я много больше ста вселенных значу,
когда их все держу в уме одном.
В своем ли? И, как стопка, наудачу
я опрокидываюсь кверху дном.
Я – тоже нечто, малость, мелочь, грошик,
положенный себе же на ладонь.
Мне мало на закуску звездных крошек,
но труса нищего Ты, Господи, не тронь!
Не тронь меня – и я Тебя не трону,
дай сяду за видавший виды стол.
И клянчить не пойду к торжественному трону,
который величается престол.

Я много больше ста вселенных сразу,
когда их все держу в уме моем.
А может быть, он хуже сглазу,
сей окаянный умоем?

17 октября 1970



* * *

Я славлю посреди ума, тумана и невзгод:
«Благословен грядый во имя Божье год!»
А что сложить ему, акафист иль кондак?
Да Бог с ним! Этот год сойдет и так,
без ектеньи, псалма, элегии иль оды.
Пойдет он сам собою, без толчка.
Он новый, но, как все былые годы,
да будет жить он с кондачка!

Что думать мне о нем, о самом новом годе,
о гуде времени, о всякой липкой гади?
Забуду-ка судьбу, как шапку, на заводе,
распив заботу в пять зобов в бригаде!

Ведь можно быть и так. Не меньше станет счастья,
не больше горя, если жить в гурьбе.
Как я подумаю, что самовластья
одни обломки даже и в себе;
как я подумаю, что я такой народ,
который спьяну мыслит и буянит;
как я подумаю под самый новый год,
что уйма я, такой невпроворот,
где, попросту сказать, и самого меня нет,
что скоро стану я совсем не свой, а Твой, –
и, душу за ворот, как друга, теребя,
себе же заору навзрыд: «Ребя!
А ну-ка ухнем всей братвой!
Дубинушка!» Да разве же я слажу
с оравою себя, с мордастою ордой,
когда я даже блажь таскаю как поклажу,
когда мешаю Ипокренин ток с бурдой?

И то сказать, ведь было бы чудно
мне, старому хрычу и хрену,
менять блажное зелено вино
на чистую, как радость, Ипокрену.

А если спьяна я попал в попы?
А если я псалом из трещин и расселин?
А если целый год в меня нацелен?
А если мне от собственной толпы
деваться некуда и ею я расстрелян?

1–4 января 1972


АЛЕКСАНДРО-НЕВСКАЯ ЛАВРА

Узилище, где стены – как закат –
красуются на небе побеленном,
алы от крови, как Петровский кат,
рубивший головы впопад и наугад
стрельцам, монахам, татям и гуленам.

А Охта по-чухонски визави
бормочет. Зодчий руки умывает,
как сам Пилат, и золото в крови
главами по лазури помавает.

В немецком платье Петербург с утра
стоит на улицах, так ладно сшит и скроен.
И с дозволения монаршего Петра
здесь по-боярски монастырь построен.

Санкт-Петербург верхами кирх взошел
в рай зодчества. Подобием кадавра
лежит, наследница московских бед и зол,
боярыней раскинувшейся лавра.

Москва – хоромы, тюрьмы, терема,
но зодчий – как же изощриться мог он,
что эта светлая прозрачная тюрьма
стоит во сто огромных окон?

История, как немец, – ох! – хитра!
Но Русь – не дура тож, и вживе
по дозволению великого Петра
пришипилась на Невской першпективе.

Ночь с 7 на 8 мая 1977


* * *

К широкой памяти, как к Волге, подступил
громадой истинно с Казань я.
И сто веков, как сто визгливых пил,
о ваши бревна я навзрыд ступил,
лжефилософские мои иносказанья.
Зато блажен, кто, в блажь войдя, поймет
моих метафор многолетний мед.
Сижу один. Бежит спуста река,
и пилит память плаху старика.
И эта память слишком велика:
под корень валит жизни и века.
Сижу один, но вписан в нежный круг
любимых дел и дорогих подруг.
А за спиной меня такая уйма скачет,
как будто я еще и не был начат.
И всё же в насекомьем ходе ног,
египетский жучок, я одинок.
Навоз катаю я, подобно скарабею,
и всё еще нимало не робею.
Сижу один, но в окруженьи муз,
которых более нисколько не боюсь.
И та, которой нынче годовщина,
как размалеванная чертовщина,
висит на стенке, точно на экране,
бледна как начертанья Модильяни.
Так и во мне ни краски нет, ни страсти,
и память зыблется лишь на глухом контрасте.
И я вполне дивуюсь, что свою
дурную музу я не узнаю.
И память мне такая рвань и дрянь,
что стал я мал – размерами с Казань,
которая когда-то означала
самодержавный выход из Начала.
И вот лысею, как Державин в тоге,
и подвожу чугунные итоги,
и вкруг мы собрались, как маленькие боги.

25 марта – 13 октября 1978


* * *

Я умер загодя; очнулся ото сна,
где в бледной памяти мне ничего не снилось,
и я не знал, что смерть бывает так красна –
как будто хмурая погода прояснилась.
Она стояла грозовой стеной,
какой не помнят даже старожилы,
а ты, мне став сплошной спиной,
вязала красный чепчик шерстяной,
как бы крючком вытягивая жилы.
И все-таки люблю твой чепчик! Ведь он ал,
что киноварью буква прописная,
с которой нашу жизнь писать я начинал,
об этой букве ничего не зная.
Да и узнать нельзя ни по какой науке,
что будет – Аз иль крохотные буки,
как страшные буканы, наползут
и вызовут при жизни кожный зуд.
Я умер загодя. Но если мы вдвоем,
ни памяти, ни кожи не тревожа,
а просто словно внове узнаем,
что в сером платье ты и в чепчике своем
на подосиновик похожа.
А бор у нас шумит такой грибной,
где под землей ползет бессмертия грибница,
а бор шумит, как будто надо мной
вечнозеленая гробница.
Я умер загодя, очнувшись после сна.
Усталой пустоты таскаю столько в теле!
И без сознания смерть до того ясна,
что стукнет по башке меня без канители.

13 июля 1978



СЕНТЯБРЬСКИЕ СКОРБИ

Сентябрь весь в мороси, и рощи отсырели.
Душа заволгла, как входная дверь.
Осины, как и лица, посерели,
и старость начинается теперь.
А я родился в марте и в апреле,
когда мурлыкал песню рыжий снег
и на лазури облака горели
и набирались красной акварели
и одновременно лебяжьих нег.
Начало старости и осени начало,
когда в деревьях костный хруст и скрип.
И десять раз оно предназначало
туман дождливый под созвездьем Рыб.
На мне повисло мокрое мочало,
и я убрался в бор, как белый гриб.
И, замирая на высоких нотах,
вишу на телеграфных проводах
и, как Сен-Бри в сентябрьских «Гугенотах»,
пою нахмуренно о Карловых врагах.
Я есмь один из крохотных колоссов,
стал в старости пустое божество,
я есмь последний сам себе философ,
которому не нужно ничего.

Как елка стал и горек я и колок,
и ничего не шьет моя игла.
Я просто грибоед, а не миколог,
и у меня в глазах стоит грибная мгла.
Я одержим, как тысячи Миколок,
признаньем, что убил из-за угла
всё время, как свое, так и чужое.
Оно же взяло и воскресло втрое.

Брожу в лесу с последней скорбной кровью.
Гляжу на вас, о сверстники мои,
и пособляю своему здоровью.
Живу себе, не дрогнув даже бровью,
и говорю: мечтай, скрывайся и таи
в себе самом разнузданные смерти.
Их тысячи, но есть средь них одна:
повесткою на суд в замазанном конверте,
на Божий суд придет ко мне она.
Я встал – воскрес, как томик с книжных полок,
засажен в электрическую ночь.
Спит темный двор, а с ним и весь поселок
неслышными шагами черных елок
куда-то отступает прочь.
Но ты мне, врач, безумия не прочь.
Я старый грач, но не изодран вклочь.
Еще живу да мыслю и теперь я.
Несутся вскачь по ветру эти перья,
а самому и ног не уволочь
от старости, от скорби сентября,
и я на дачу сослан, как Овидий,
весь в овиди и первозданном виде
российского богатыря.
На всё вокруг еще таращу зенки
и очи пялю, и, открыв глаза,
я подвергаю всё переоценке.
Гляжу на мир – кому бы дать раза?
И с сентября еще снимаю пенки,
как с яблочно-брусничного варенья.
Заря стоит по-женски на дворе,
и я стихаю от стихотворенья,
написанного нынче в сентябре.

7–13 сентября 1980

Купить в интернет-магазинах: