Латынин Л.

Фонетический шум. – М.: Водолей Publishers, 2002. – 256 с.

ISBN: 5–902312–03–5

Новая книга Л.Латынина целиком написана после первого января 2000 г. Стихи в ней перемежаются прозаическими фрагментами Е.Витковского, создавая произведение, по сути дела, нового жанра.

 

* * *

Диалог с самим собой,
Но посредника посредством.
Вот таким побочным средством
Мы общаемся с судьбой.

Неуклюже, невзначай,
Невпопад и в полумеру,
Превращая грех свой в веру,
Словно сок полыни – в чай.

Мы общаемся давно
В сроки
дольшие, чем время,
И не с этими, не с теми,
С кем нам видеться дано.

Все торопимся успеть,
Жизни для назад в тревоге,
И общаемся, в итоге,
Словно с патиною медь,

Словно еры с буквой ять,  
На краю прямого круга.
Слишком тайно друг от друга,
Чтоб услышать и понять.


 

Разговор зарождается там, где ты находишь собеседника. Впрочем, разговор может вылиться и в монолог – так у Мандельштама возник «Разговор о Данте». Не потому, боюсь, что Данте не отвечал, а потому, что Осип Эмильевич в своей гениальности ничьих ответов не слушал, как и Лев Толстой, как и Солженицын, да и вообще соблазн выдать поток мыслей за разговор о чем-то (или даже с кем-то) очень велик. Две никогда не имевших места беседы Годунова-Чердынцева с Кончеевым (читай – Набокова с Ходасевичем) в романе «Дар» так и останутся, надо думать, образцом все-таки происшедшего диалога: в жизни им доводилось беседовать, хотя все же нечасто, а электронную почту в те времена даже фантасты не догадались сочинить.
У кого-то получалась, конечно, и «Переписка из двух углов», но наш с Латыниным диалог, уже довольно много лет длящийся, больше похож на самый настоящий, – разве что годами обращенный в пунктир: по рецепту, данному в «Даре». То ответ запоздает, то вопрос опередит уже отвеченное. То и вовсе не об искусстве речь заходит, то я к рифмам начну цепляться у Латынина и к ненормативным ударениям, то Леонид в Ялту уедет свой роман писать, то я в Коктебель – свой, так что постороннему слуху того и гляди покажется, что перед ним – не «Фонетический шум», а случайно взятые ноты. Однако разговор, начатый давно и продолжившийся после выхода книги Латынина «Сон серебряного века», потребовал печатного станка. Так много наговорено стихами и прозой, что хочется поверить в того самого читателя, обладающего очень хорошей памятью, который, как Феоктист Никольски из «Хазарского словаря» Милорада Павича заметит, что положение облаков над некоей горой повторяется каждые пять лет. Такая память была дана Феоктисту в наказание, но читателю может послужить верой и правдой.
Ибо в книге, которую читатель держит сейчас в руках, очень мало тем. Так бывает в каждую эпоху, а наша эпоха интересна прежде всего тем, что пришлась в точности на начало третьего с тысячелетия с Рождества Христова. Обоих собеседников здесь мало что волнует, кроме того, о чем идет разговор.
У каждого музыкального инструмента найдется нота, ниже которой он не в силах прозвучать ни на четверть тона. То же ограничение – с верхнего края гаммы, хотя тут, понятно, ограничение более расплывчато.
Так что – от сих до сих.

Е.В.

 

* * *

В начале дня или начале века,
Мне кажется, бессмысленно вполне
Зубрить устав живого человека,
Сжигаемого буднично в огне,

Светить свечу над призраком и дымом,
И тень ловить крылатым рукавом,
И, становясь прекрасно нелюдимым,
Не преуспеть в столетье роковом.

И, что всего печальнее и горше, –
Опять любить, как водится, навзрыд
В иванове, париже или орше,
Среди родных и бедных пирамид.

И снова и устало, и убого
Звезды огарок, брошенный с небес,
Не понимая, принимать за Бога,
Который и сгорел, и не воскрес,

И восходить из выжженного лона,
Забыв весь опыт, свой или чужой,
Не веря, верить даже в слово оно
Над меж людей начертанной межой.

1 января 2000

 

* * *

Это жизнь налетает как ветер,
Крышу рвет и бросает во тьму,
Словно нету мне места на свете
Даже в собственном бедном дому.

Что я значу средь этой юдоли,
Что оставлю на скучной земле? –
Крохи мысли в убогом глаголе,
Крохи уголий в белой золе?

А еще – невесомее пуха,
Незаметнее тени тенет,
Тускло, скучно, устало и глухо
То ли женщина, то ли старуха
Мне прошепчет в открытое ухо
Безнадежно и бережно: – Нет...

14 января 2000

 

ПОСЛЕ ЛЕТАРГИИ

Проснулся, осмотрелся, обомлел:
На месте хижин – каменные арки,
И на тверской офелии и парки
Торгуют тем, что я иметь хотел.

Рожном, судьбою, ницше, колбасой,
И золотом, оправленным железом,
И си-бемоль, и до-диезом,
И шляпой синей с лентою косой.

В руках весы, под юбкой ни шиша,
На взгляд родны, по сути бесполезны,
Добры, умны, проворны и любезны,
Размером в полверсты, ценою в полгроша.

И я смотрю на праздничный базар,
На блеск машин, на потаскух приличных,
С кем не иметь мне отношений личных,
Поскольку тот не надобен товар,

И думаю, взирая из окна,
Я не о них, стоящих вдоль дороги.
Я думаю о долге и о Боге,
Как думал и тогда, до ницше и до сна.

27 марта 2000

Подражание Державину

Империя жива – поверьте господа,
Она уже гудит, роится и стрекочет,
Расправил гребень орловатый кочет,
Что голову свою вчера держал едва,

И нищий вдруг прощается с сумой,
И роль дрожжей чечня уже сыграла,
И съел хохол шматок последний сала,
И постепенно просится домой.

Нас столько лет держали не у дел,
Нам столько лет давали не по чину,
И вот теперь, предчувствуя кончину,
Плешивый олигарх желтухой заболел.

Увы,  увы,  империя жива,
И промысел доверен демиургу.
И место уступает петербургу
На целый век отставшая москва.

28 марта 2000

 

* * *

Евгению Витковскому

1

За окном какой-то город
И какой-то вдруг народ,
По друзьям небывшим голод,
По врагам – наоборот.

Но, увы, ни то, ни это
Избежать вполне нельзя:
Эмиграция поэта –
Неизбежная стезя.

Я судьбу сию не мину,
Жизнь на мелочи дробя,
И отечество покину,
Уходя себе в себя.

И забуду аты-баты,
Ваши всуе языки
И поганкины палаты
У разлучины Оки.

И потом, к финалу ближе,
Может, вспомню: хоть умри,
Был в женеве и париже
Инородцем, как в твери.

9 июня 2000

 

2

Сон серебряного века,
Неглубокий и больной,
Заставляет человека
Бредить стоптанной луной,

Фонарем светя пространство,
Светом малым, в три вершка,
С незавидным постоянством,
Но взначай исподтишка.      

И шептать, прищурив губы,
Ни себе и никому:
– Те серебряные трубы,
Помещенные в суму,

Пригодятся, право слово,
Легким росчерком пера
иванову и петрову –
Пусть не завтра, так вчера.

24 июня 2000

 

3

Небес отверстых половина
Легла на камни вдалеке.
Еще дымится пуповина,
Отражена в земной реке.

Но пробил час чумы и страха,
Кнута и пряника уже,
Еще смирительней рубаха
Летит на пятом этаже.

Она зовет себе и плачет,
Она смеется и поет,
Как будто день прошедший начат,
Не прожитый от «до» до «от».

И я вослед с надеждой тати,
Следя за взмахом рукава,
Летаю рядом на кровати,
В окно не вылетев едва.

8 июля 2000

 

4

Судьба озвучилась не сразу,
Случившись прежде, чем придти,
Не вслух промямлив полуфразу
С восьми до полудевяти.

И, развалясь в углу дивана,
На ногу ногу положа,
Шутя позволила ивану
Питаться яблоком с ножа.

И в  полудреме  выпив пива, 
Она уснула до утра, –
Судьба, увы, была ленива,
Слаба, доверчива, стара, –

Пока не выглянуло что-то,
Стекло рассветом осеня,
И началась ее забота,
Как будто не было меня.

21 июля 2000