Паташинский Д.

Случайная почта. – М.: Водолей Publishers, 2008. – 456 с.

ISBN: 978-5-9796-0039-0

Поэт Давид Паташинский – автор двух книг стихотворений и многочисленных публикаций в российских и зарубежных журналах и поэтических антологиях. В 1991 г. уехал из России; много лет живет в США. В новой книге автор предстает зрелым мастером, не столько ищущим, сколько уже нашедшим свое место в современной русской поэзии, и место это столь же значительно, сколь и неожиданно. "Случайная почта" – истинный подарок ценителям современного русского поэтического слова. В книгу вошли избранные стихотворения, написанные в России, Израиле и Америке с 1986 г. до настоящего времени.



* * *

Светлое небо ночью говорит о недавнем дожде.
А я любил тебя очень. Невежде положено жить в нужде.
Дождь закончился, ночь запустила луну в черные луговья.
А я любил тебя очень, хотя не годился тебе в мужья.

Светлое небо легче, чем осень, правильнее, чем весь,
чем весь наш прочий обман, вся наша манная глубина.
Мы все давно уже терпкая плесень, хотя мы все еще здесь.
Любимы, забыты, выжили из ума.

Ночью дороги черная полоса. Ночью положено звать, глядя в ее тепло.
Только водки ледяной костыль забиваешь глубже в горб свой берестяной.
Что же ты, мать? Я ведь и так хрупок уже, что твое стекло.
Если опять засну, ты присмотри за мной.


* * *

Дрожат руки. Наверное, это похмел.
Тогда допивать. Гнать белую на просвет.
Кофейный ястреб не улетел. Ждал стрел.
Бегемот напротив жевал мел. Говорил  нет.

Из угла выглядывают два пса.
Твой сад во мне не пустил корней.
Дрожат руки в поисках колеса.
Слышу какие-то голоса. Это пришли за ней.

Она такая. Что ей лиловый спирт.
А мне рюмок ломать податливых малышат.
Сейчас она спит.
Руки дрожат. Душа моя, я забываю дышать.



УТРО

серый воздух повис за окном
продолжается медленная любовь
только думаешь долгим ленивым днем
ты меня от нее избавь

серый воздух дышишь пьешь его как ситро
целуя медленное лицо
куда-то идешь между медноголовых строк
костяное трогая колесо

когда холодно ты меня не зови
уходи побудь немного одна
думаешь это все по любви
серый воздух пьешь до черного дна


* * *

Мы стоим на облаке. Облаку хорошо.
Облако мягкое, пока из него не ушла вода.
Смотрим прямо на солнце, а еще
смотрим вниз на черные города.

Ты говоришь, что надо бы улететь.
Трогаешь меня прозрачным крылом.
Стало холодно в окружающей пустоте.
Что будет в другой пустоте за углом.

За углом воздуха. За поворотом осей
серого неба. Волглых его глубин.
Знаешь, мне опять не хватает всей
его силы, так я тебя любил.



* * *


В темно-синем вечере окна,
в зелени вокзального неона,
ты была совсем, совсем одна.
Время разделилось на эоны,
трубами чумными холостит
горечь опоздавшего вагона.
Надо ли, не надо ли простить
вербные, задушенные песни.
Пасеки, бежавшие людей.
Ты не помнишь, были мы чудесней,
чем стремленье утренних ладей,
над рекой, над небом, над столетьем
черного, тяжелого сукна.
Слышишь – дети. Как бы не болеть им.
Слишком холодна у нас весна.


* * *

Забывается трава. Солнечная голова
наклонилась над водой. Рыба денежкой блестит.
Воздух слаще, чем халва. Ты сказалась неправа.
Этот новый стал не твой. Не полюбит, так простит.

Это принято у них. Корабелы-караси.
Хочешь пить – дают под дых. Стекла плавят на заре.
Хорошо у молодых. Не надейся, не проси.
Дети строятся в каре. Дело было в янтаре.

Ты вот с нами до зимы доживаешь неспеша.
Холода вы, холода. Вспоминаю иногда
мезонины, зипуны. Да резинова душа.
Без особого вреда заливается вода.

Забывается строка. Сердце бьет свое пока.
По дороге на село было весело кричать.
Солнце, взявшись за бока, светом белым, как мука,
горизонты развело, ставя главную печать.

Ты не слушай ерунду. Обязательно приду.
Ветром, облаком, ручьем. Быстрой огненной лисой.
Посмеемся над врачом, что болтает ерунду.
В тихом утреннем саду станем утренней росой.


* * *

Меркнет синяя земля. Корабел дает руля.
Девушка тринадцать лет опоздала целовать.
Я увидел короля. Часто дышат тополя.
Восемь бед в один обед. Танцевать так танцевать.

Видишь – ветер без ветрил. Из груди торчит акрил.
Поступь мерная миров. Улетаешь – будь здоров.
За окном, наморща лоб, тощий жлоб идет в галоп.
Не печалься, не дрожи у сиреневой межи.

Молкнет черная судьба. Псы раскрыли короба
ослепительного сна. Пьешь вино, а в нем весна.
Только утром, выйдя в синь прохудившихся осин,
в горечь высохшую трав, понимаешь, что неправ.

Это осень, где ни кинь, опоздавший арлекин.
Осень сердца дуроты, что порвать давал любой.
Жизнь не терпит пустоты. Вместо нас одни цветы.
Так и ты давно один. Пьешь вино, а в нем любовь.

 

ВОЗДУХ

Я к тебе не вернусь, я тебя позабуду, родная.
Будет черным ноябрь, а декабрь откроет окно,
чтобы вылетел я, пыль еловую вверх поднимая,
чтобы шелковый воздух стелил золотое сукно.

Не учить мне детей, как плести изумрудные ветки,
чтобы воздух горел карамболем прозрачной зари.
Чтобы пруд, как пирог, разрезали ножи водомерки,
чтобы лунная даль рассыпала свои янтари.

Я к тебе не вернусь, я останусь с тобой, дорогая.
Уходя не уйду. Загорюсь, как последний фонарь.
Воздух лег на стекло, но звучит пианина другая.
Будет черным ноябрь, будет белым декабрь и январь.


* * *

Где ты, моя тихая маленькая девочка,
почему забыл тебя, почему не думаю
о тебе как прежде я, только ночь спускается
на своих чудовищных черных крыльях ужаса.

Я боюсь немногого, но боюсь немалого,
мне бы песню громкую, да фонарь уверенный,
мне бы нож заточенный, да ремень страховочный,
вот бы подошли тогда милые хорошие.

Песня моя звонкая, как метель холодная,
как метель колючая, случая особого,
чтобы вы услышали, чтобы ты услышала,
девочка хорошая, милая, любимая.

Но забыл тебя ведь я, так что даже черт твоих
не могу, не хватит мне сердца мне усталого,
слишком, видно, долго я прожил на чужбине я,
что лица чудесного вспомнить не могу совсем.


ПРОЗРАЧНЫЕ

Открываясь солнцу, понимаем себя к утру.
Сотканные из травы и цветов, качаемся на ветру.
Ловим рыжих лисиц за шелковую быстроту.
Смотрим вверх и падаем в его высоту.
Мы остаемся до самой не той поры.
Звенят комары.

Обещанные чудеса по семь лет ожидав,
стоим перед камнем, вода в котором удав
жидкого, холодного, голубого. Крапленые караси
у озера на груди, ало-зеленым своим фарси
золотят трапеции утренних голосов.
Не запирай засов,

Скоро буду. Настану, как настает среда.
Этим утром. Его бессовестная слюда
вбирает свет мира, но выпускает лишь
шелестящую в пожелтевшей траве мышь.
Открываясь солнцу, стали совсем стеклом,
живы его теплом.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

Живое ничем не отличается от мертвого, потому что состоит из одних и тех же атомов. Или почти ничем. Но с этого «почти» начинается философия и прочее искусствоведение. Это «почти» чувствует себя вольготно во всех сферах искусств, где и обитает не одно тысячелетие. Оно такое маленькое, ловкое и прозрачно-призрачное, что отследить его никак не удается. У него нет ни примерных очертаний, ни приблизительных критериев идентификации. О нем невозможно говорить обстоятельно, а хочется.
...Обеспокоившись вопросом развития, допустим, литературы, мы обязательно коснемся двух ментальных сфер: восприятия и языка. На этих двух ногах литература куда-то там движется; метаморфозы в этих двух ментальных сферах моментально задают вектор этого движения.
Итак, язык. Язык постоянно трансформируется, а каждую фазу трансформации можно безутешно назвать умиранием. Естественно, язык не умрет, и, прежде всего, потому, что при всех своих извивах, главной какой-то пуповиной он всегда подключен к центру Земли. Это мы привычно называем традицией. Кстати, это – главное условие жизнеспособности процессов, происходящих на другом конце пуповины. Однако если центр Земли далек и вечен, то на просторах родной нашей земной коры процессы происходят порой бурные. Так, например, вместе с советской властью в одночасье исчезает интереснейший феномен революционно-партийной речи, который для нескольких поколений литераторов был эдаким протоязыком, языком отшлифованных апелляций и тонких аллюзий. Идут годы, а никакой альтернативы не возникает. Конечно, научно-технический прогресс тихо обогащает филологию; в качестве бесспорной фонетической радости мы получили богатый глагол «отксерить» и кое-что из существительных, вроде мобильников и эсэмэсок. Все это пытается прорваться в литературу, но восприятие почему-то сопротивляется.
Восприятие. Но прежде чем говорить о восприятии, надо определиться с козырями нашей аксиоматики, выявить эритроцит, который переносит молекулу литературного смысла. А чтобы не перегружать терминологию, зададим вопрос старый, отработанно-риторический: чем оперирует поэт? И тут же получим отработанно-бодрое: словом. Ответ, конечно, отработанный и бодрый, но неправильный, поскольку словом оперируют все и особенно юристы. Но если юрист стеклянным оком следит, чтобы у слова не выскочили дополнительные смыслы, то поэт чего только ни делает, дабы извлечь эти дополнительные смыслы из пожелтевшего словаря. Следовательно, оперирует поэт не словом, а неким междусловием, семантическим полем, которое у каждого слова свое, но не константное, поскольку зависит еще и от ловкости поэта. А ловкость поэта (или талант) сводится к умению надломить, поставить слово в новый синтаксический контекст, чтобы оно, слово, засветилось незнакомым зеленоватым светом. И не абы как надломить, ради фокуса и всеобщего восхищения, а чтобы таинственная сия иллюминация заработала на общую идею произведения: чтобы вписать все в интонацию, чтобы не создать сюжетное противоречие, чтобы не спровоцировать конфликтность на уровне органики стиха. А вот когда все эти сложнейшие задачи будут решены, вот тогда читательское восприятие…
Тогда читательское восприятие захлопнется, потому что сработают какие-то защитные механизмы. Читатель ведь ждал чего-то душевного, то есть понятного.
И вот тут поэт должен определиться, чего он хочет от жизни – открытия новых литературных пространств или читательского успеха. В наше время, когда массовый читатель сделал растерянный шаг назад, а эволюция со знаменем в руке зовет совестливого литератора вперед, сочетать два таких интересных занятия невозможно.

А теперь мы переходим к Паташинскому.

Вся изложенная выше проблематика имеет к нему, к его творчеству самое прямое отношение. Но, оторванный от языковой почвы два десятка лет – сначала Израиль, потом США – Давид Паташинский блаженно лишен того выбора, в состоянии которого находится сегодня каждый активный участник русскоязычного литературного процесса: служить ли богине классической поэзии, чья прохладная статуя подобострастными жрецами отполирована до скуки; поклоняться ли недотыкомке «актуальной поэзии», лишенной видовых признаков и работающей от батарейки; либо, подчиняясь внутренним голосам, поплыть на каноэ в сторону своей Атлантиды. Отсутствие выбора счастливым образом упрощает задачу в пользу Атлантиды и сводит творческий процесс к предельно четкой процедуре – писанию в стол.
Так и поступает Давид Паташинский долгие годы, но отдавая себе отчет в своей же деятельности. Увлеченность поэзией у Давида давняя, со времен новосибирского Академгородка. Как человек, склонный (вероятно) к рефлексии и осмысленности действий – все-таки, инженер-электронщик, – Паташинский внимательно присматривается и к своему творчеству, и к всемирному опыту в данной сфере. Стихи его вовсе не являются потоком сознания, как можно было бы мимоходом предположить. Теоретическая подкованность – от Лотмана и Барта до самых свежих статей о поэтике – позволяет Паташинскому действовать точно. То, что подготовленный (не массовый) читатель часто принимает за удачную находку, было многократно просеяно и почищено ноготком.
В одной статье Паташинский был назван часовщиком, что вполне подходит к определению характера такой творческой деятельности, хотя «часовщик» это, скорей, многослойная метафора: руками Давид делает практически все – за его плечами и советский институт ядерной физики, и строительные работы в Израиле. Эти обстоятельства намекают, прежде всего, на трудоспособность и добросовестность, которая так несвойственна богеме. Но богема ничего двигает, ничего не открывает. Богема – это очень привлекательный, но всего лишь хвост кометы, ядром которой во все времена являлись интеллектуалы и труженики.
Говоря о перспективах развития поэтики, весомо предположим, что новый ее этап будет связан с расширением арсенала выразительных средств за счет языковой структуры. По крайней мере, именно эта стезя абсолютно не разработана, а потенциал имеет огромный. Что надлежит понимать под языковой структурой? Некую синтаксическую алхимию, которая обрела все признаки системы и, что характерно, безотказно работает.
Писание в стол успешно закончилось, Паташинский выпускает третью книгу. Мы видим безотказно работающую систему, мы видим новый принцип стихосложения, мы видим новую поэтическую ткань: мы видим новое литературное явление.

Евгений Антипов

Купить в интернет-магазинах: