Яблонский А.

Абраша. – М.: Водолей, 2011. – 496 с.

ISBN 978-5-91763-041-0

Роман Александра Яблонского имеет свою традицию, редкую и особенную даже для русской литературы - традицию душевного раздумья. Он историчен — поскольку в нем оживает русская история; полифоничен — поскольку сплетает эпохи, и судьбы, и даже временные особенности русского языка; по-своему детективен. Но, главное: он - бесконечно прекрасен.В эпоху, подобную нашей, единственной действенной силой, способной противостоять социальному, а стало быть, общему злу становится душа человека, ее волевое начало. Книга А. Яблонского — повествование о ее незаметном, но безупречно действенном подвиге.

Вероятно, это лучшая проза года!


Удивительная, многоголосная (основные темы даже печатаются разными шрифтами), сложная, непредсказуемая, глубокая книга. Может быть, лучше всего о ней скажет фрагмент из переписки с автором
:

 


 

...Вы спрашиваете, что связывает воедино, в неразрывный узел, пытки в казематах времен Анны Иоанновны и советский быт обыкновенной русской семьи с неизбежными прелестями коммунальной квартиры, селедкой под шубой, перманентным страхом и окружающим их хамством и предательством? Или Великую Новозаветную Трагедию – этот поворотный пункт мировой истории – и трехлетнего мальчика, мучительно умирающего на виселице у Серпуховских ворот под радостное улюлюкание москвичей, лузгающих семечки? Что общего в судьбах Петра Третьего, Павла и Самозванца (самозванца ли?); что связывает главных героев книги и, вообще, кто есть кто?..

Вы спрашиваете? Отвечаю: Бог его знает. Сам удивляюсь. Само связалось. Если связалось...

Хотя могу сказать, что это месиво давно бродило.

Почему так разительны несоответствия между деталями последних часов Спасителя, описанных в Евангелиях, – величайшей литературе и величайшем Свидетельстве – и деталями устоявшихся веками незыблемых законов иудейства, скреплявших историю нации на протяжении  пяти тысячелетий? И почему эти несомненные несоответствия не были замечены величайшими умами; почему моря крови невинных должны были стать результатом этих несоответствий и этого невнимания к ним?.. Собственно, это и должно было стать моим сочинением, но чтобы как-то «художественно» связать размышления, не превратить их в тезисы для об-ва «Знание», – придумал героев, ну а они постепенно начали жить собственной жизнью, от меня не зависящей; потом они возмужали, потом вырвались из под моего контроля, потом...

Короче, получилось нечто похожее на полифоническое полотно, где органично сплелись судьбы представителей чудной старинной русской семьи, живущей в условиях советского быта 60–70-х годов ХХ века – быта коммунальной квартиры и полусладкого Советского Шампанского, быта доверительных общений и доносительства, перманентного страха и свободы мышления, взросления юных и расплаты за независимость старших, хамства и благородства, подлинной любви и подстерегающей за углом смерти – с судьбами единственной оболганной, оклеветанной нации; с судьбами вроде бы давно канувших в лету исторических личностей; с судьбами людей, которые, как им казалось, вершили судьбы других... При всем этом очень не хотелось рисовать жизнь всех моих героев какой-то одной краской, в какой-то заранее заданной тональности. Жизнь непознаваема и непрогнозируема, и не укладывается в прокрустово ложе авторского замысла. В жизни, увы, мудрость и честность мышления порой неразрывно связана с жаждой предательства: профессиональный палач или следак за инакомыслием может МОГ испытывать рудиментарные угрызения совести и проникаться чувствами своей жертвы (именно «мог» – нынешние уже не могут – это важно, и я бы подчеркнул). Удалось ли – не знаю. Может главная мысль, которую хотел ненавязчиво пронести: потребность встать в ряд с гонимыми, несправедливо отвергнутыми, с оболганными – отличительная черта подлинной русской интеллигенции, а точнее, тех представителей аристократов духа, к раритетным представителям которых относится мой герой из славного рода Срезневских.

Что ещё связывает казалось бы несовместимые пласты моего творения? – Давно известная истина: «в России много чего происходит, но ничего не меняется». Что же касается наших «доблестных органов», простите, но у каждого народа – свой крест...


А для знакомства – зачин одной из тем:

Не заладилась осень в тот год. Поначалу стояла жара. Сучья, мох, прошлогодние шишки, вереск трещали под ногами, лесной песок вздымался пороховым дымком при каждом шаге, сушь пропитала лес, и грибами не пахло. Такого долгого и сухого бабьего лета не было много лет, во всяком случае, Абраша не помнил, да и старожилы, с которыми он судачил пару раз в неделю около лавки, которая завозила в поселок хлеб, консервы, спички, папиросы, лимонад и дешевую водку, припомнить не могли. Настя говорила, что «жарь умалишенная» была в осень 66-го года, но с ней не соглашались. Абраша в спор не вмешивался, потому что с лета к нему стала приходить Алена, ее младшая сестра.
Так что весь сентябрь о грибах нечего было и думать. Один лишь раз собрался он в лес, но даже сапог не надел, пошел в старых сношенных кедах. В низинах, где обычно он брал полную корзину благородных подосиновиков, груздей и волнушек, ничего кроме червивых горькух не было, так что засолить трехлитровую банку удалось с трудом. Зато в октябре полило.
Дождь шел неделю. Абраша возликовал. Он с радостным возбуждением наблюдал, как шествуют мимо его дома промокшие люди – в субботу автобусы ходили реже, желающих провести выходные на лоне природы, да еще и позабавить себя грибной охотой было много. Поэтому они набивались в старые скрипящие и кряхтящие жертвы ПАЗовской индустрии так, что проржавевшие двери-гармошки не закрывались, люди свешивались грязно-серыми гроздьями, придерживая руками шляпы, кепки, косынки. Раскрытые зонты, корзины, сумки, платки, края дождевиков, плащей и демисезонных пальто трепыхались под дождем, как крылья старой промокшей птицы, с трудом долетающей до своего гнезда. Около поселка основная масса пассажиров вываливалась и, увязая в грязи, суетливо поспешала к своим невзрачным дачным домикам, чтобы быстренько принести пару ведер воды из ближайшего колодца, раздеться, просушиться, растопить буржуйки, достать нехитрую закуску – сыроватые бутерброды с вареной колбасой, соленые огурцы, крутые яйца, холодную отварную картошку, откупорить бутыль вина или водки и, глубоко вздохнув, начать отдыхать в предвкушении завтрашнего солнечного утра, которое принесет им столь долгожданную встречу с крепкими красноголовыми красавцами, беззаботно и нахально выглядывающими из серо-голубого мягкого теплого мха. Абраша радовался не потому, что знал о беспочвенности мечтаний своих малознакомых соседей – дождь прольет еще как минимум пять дней, и не потому, что в любом случае им – этим милым, уставшим городским, то есть беспомощным в лесу людям, недоступны тайны его – Абраши – леса, с полянками, оврагами, опушками, где каждый куст был запримечен, облюбован, изучен. Абраша точно знал, где пойдут белые при сухой погоде, а где – при дождливой, на какой день после дождя могут быть рыжики – это чудо лесного царства, и когда следует их брать, чтобы не успели зачервиветь, где можно найти россыпь маленьких моховичков, желтенькими цыплятками взбегающих к сосновому бору, под какими зарослями увядающей травы прячутся грузди, на каких песчаных косогорах пригрелись ласковые, доверчивые маслята... Он жил с этими лесами, как живет порядочный пожилой муж со своей многолетней спутницей жизни, зная все ее капризы, предугадывая тайные желания, заранее обходя щекотливые темы в разговоре. Дачники же – соседи, забегали в лес, как будто наносили визит любовнице – страстно, но суетливо, украдкой поглядывая на часы – не опоздать бы домой к законной супруге. Но не это, повторюсь, радовало его. Его радовал дождь. Звуками возвышенной музыки были всхлипывающие стоны, издаваемые бурой грязевой массой при каждом погружении и каждом высвобождении резиновых сапог, бот, лыжных ботинок, модных, но бесполезных здесь – насквозь промокших кроссовок. Этот чавкающий ритм многоногой толпы, соединяясь с «Болеро» остинатного шума дождя, дробно обрабатывающего крышу маленького сруба, доводил его до восторженного экстаза, до того катарсиса, который был так хорошо известен древним и напрочь забыт в сутолоке двадцатого века.
Но в тот год грибы «накрылись медным тазом».
Только два выражения из богатого набора новообразований советского периода нравились Абраше. Это – «накрыться медным тазом» и «пролететь, как фанера над Парижем». Смешные они. Фанера, летящая над Парижем, где Абраша никогда не был и быть не мог, веселила его, а медный таз привлекал блеском, воспоминанием о детстве, запахе остывающего малинового варенья и какой-то необъяснимой надежностью. В них не было пошлости, безграмотности и блатной «поэтики», которые так бесили его.
Наконец, к концу седьмого дня, под вечер просветлело, край неба, видный с высокого крыльца, зарозовел. Стихло. Природа притаилась и замерла. Птицы оживились, но не бесперебойным пением, а радостным ласточкиным стрекотанием, шуршащими молниеносными перелетами с ветки на ветку, хлопотливыми сборами в стайки. Абраша с вечера вынес на кухню заранее приготовленный набор: корзину, ведро, нож, флягу для воды, пару бутербродов с сыром, специальную кепку для грибного дела, поставил к двери резиновые сапоги. Пораньше поужинал и лег спать совершенно трезвый. Однако ночью – часа в три – внезапно проснулся, будто кто-то шепнул в ухо: «Вставай. “Медный таз” твоим грибам». Абраша часто просыпался последнее время, но только по определенной необходимости: обычно он быстро шлепал босиком в «уютный кабинет» и так же быстро, не открывая глаз, нырял в теплую кровать, чтобы не расплескать сон. Сей же ночью, проснувшись, он прильнул к окну и застыл. За окном мело, от стекол тянуло холодом, земля побелела. Зима.
Сон пропал. Жить стало не интересно. Весь год он ждал, – нет, не просто ждал, он вожделел тот миг, когда будет своей старой сучковатой палкой раздвигать вереск, приподнимать жухлые пучки травы, становиться на колени, чтобы аккуратно, бережно вынимать из земли крепкие семейки боровиков, с толстыми сахарными ножками и округлыми, еще не раскрывшимися матово-коричневыми шляпками, стройные молоденькие подберезовички, старательно подчеркивающие свою причастность к интеллигентному грибному обществу, или срезать сочные сахарно-белые грузди, уютные, с мохнатыми оборочками, как довоенные абажуры, волнушки, крепенькие маленькие сыроежки – этот лесной плебс не только не портил букет солений, но оживлял его свежими красками. Когда он выходил на полянку, усеянную грибами, или находил один заблудившийся гриб, он всегда здоровался, иногда вслух, иногда про себя: «Ну, привет, дружок, заждался», или: «Ну вот, я тебя ищу, ищу, а ты спрятался», или: «Здорóво, соскучился без меня, я пришел», или «Я здесь, ваше высокоблагородие». Последнее приветствие относилось только к белым... Его неделя была расписана: один раз он шел в сырые низины за груздями, волнушками, рыжиками, другой день посвящал песчаным холмам, поросшим соснами, там были «ваши благородия», третий день он топал в дальний лес за молодежью – моховичками и маслятами, хотя маслята отошли в августе, но там еще попадались. И вот – конец мечтаньям. До следующего года. Хотя до следующего можно и не дожить.
Абраша засунул ноги в холодные валенки, накинул ватник и пошел на кухню. Водки осталось немного – всего полстакана. Он открыл банку сайры, отломил кусок черствого хлеба. Выпил. Закусил. Спать уже не мог. Поэтому не поленился, направился в спальню, оделся, затем вернулся на кухню, опять растопил еще не остывшую печь, поставил чайник, раскрыл читанную-перечитанную пожелтевшую и обтрепанную книгу – «Жизнь Иисуса Христа» Фаррара.
На другой день снег растаял, превратился в серую жижу. Приехала лавка. Абраша долго обсуждал ночное событие с немногими постоянными жителями этого заброшенного поселка. Все были обескуражены неожиданным для октября снегом, крушением грибных планов, карой Господней и очередным подорожанием продуктов в лавке. Абраша взял в долг пару поллитровок, несколько буханок хлеба, кило гречки, пачку макарон, полкило докторской колбасы, несколько банок «Бычков в томате», шпрот и сосисочного фарша – эту редкость, как и пиво «Мартовское», завезли впервые. «Запью» – с облегчением подумал он. Однако запой не получился, потому что к ночи пришла Алена.

Купить в интернет-магазинах:
Купить электронную книгу: