С.Александровский и А.Бабанская о книге В.Молодого «Споры с Мнемозиной»

Сергей Александровский

НА ТЕМНЫХ ТРОПАХ ТАЙНЫХ ИЗМЕРЕНИЙ
Молодый В. Споры с Мнемозиной: Стихотворения. — М.: Водолей, 2013. — 144 с. ISBN 978–5–91763–130–1

 

В прозаическом вступлении к своей книге «Споры с Мнемозиной» Вадим Молодый определяет вошедшие в нее стихи как «…по сути, лишь наброски к главам недописанной книги».
Ни в коем случае не споря с авторским суждением, скажем, что стихотворения Молодого скорее кажутся отдельными строфами «лирической поэмы» (понятие, впервые введенное Валерием Брюсовым), всякая из которых обладает — подобно стансам — самостоятельной художественной ценностью, одновременно составляя часть обширного блистательного целого.

Борису Поплавскому

Зло с добром, воздев больные руки,
Мьёльниром вбивают гвозди в твердь.
За порог рожденья и разлуки
не спеша выходит нянька -смерть.
...
Не копите горечь и обиду —
память -волк тоскливо смотрит в лес,
отслужив по яви панихиду
в темном сне знамений и чудес.

Солнце грозно катится на скалы,
и Хатхор, угрюма и строга,
гневно бьет копытами в кимвалы,
поднимая небо на рога.
...

Едва ли автор стремился к этому осознанно. Построение крупной поэтической работы управляется рассудком в надлежащей степени лишь тогда, когда речь идет об эпическом произведении, создаваемом по заранее обдуманному плану («Божественная Комедия», «Потерянный Рай», «Фауст» и др. подобные) — но и тогда лишь до известного предела. А «Споры с Мнемозиной» — образец чисто лирической книги, выдержанной в безукоризненно классическом ключе.
_______
Думается, читатель обратит внимание на то, что сплошь и рядом Вадим Молодый посвящает свои стихи не памяти ушедших поэтов, а им самим — словно те по-прежнему пребывают меж ныне здравствующих: «Георгию Иванову. Борису Поплавскому» и т. д. Точно так же ставил когда-то посвящения мудрый вестник Владимир Соловьев — неназойливо подчеркивая свою неколебимую веру в бессмертие души. Для Молодого это не механически заимствованный художественный ход, а столь же тонкий поэтический прием, утверждающий единство бытия земного с инобытием: нерасторжимую — пусть и не всегда ощутимую, связь различных слоев, из коих состоит мироздание.
Зачастую Вадим Молодый глядит на земное существование «Как души смотрят с высоты // На ими брошенное тело…» (Тютчев). Подобному «взгляду из инобытия» окружающее предстает свободным от одежд и масок, проницаемым насквозь и оттого лишенным всяческих прикрас:

Федору Сологубу

Каждый раз, пробираясь путями изгнанья,
не сойдясь с этим миром в последней цене,
я пускаюсь по волнам сокрытого знанья,
что, покинув мой сон, поселилось во мне.

Там где Слово, смеясь, превращается в Дело
и Малютой ласкает топор палача,
там, где мчится Персею навстречу несмело
тень Медузы, пронзенная тенью меча,

где пируют владычицы горнего мира,
насмехаясь над миром бесплодной тщеты,
где, согреты холодным дыханьем эфира,
из под грозных личин выползают шуты,

только там. Или здесь? Наяву ли, во сне ли,
познавая явлений сокрытую связь,
я, взлетев до небес, покидаю качели
и сметаю с подошв надоевшую грязь.

Издательская аннотация к «Спорам с Мнемозиной» справедливо говорит: «Творчество Вадима Молодого элитарно и глубоко эзотерично; он пишет не о событиях внешнего мира, а о той, выходящей за пределы физического бытия реальности, прикоснуться к которой дано немногим. Поэтому понять и оценить его стихи сможет лишь по-настоящему образованный и культурный читатель, чувствующий иллюзорность и лживость того, что «дано нам в ощущениях».
В своем предисловии к «Спорам» другой замечательный поэт, Илья Будницкий, определяет стихи Молодого как «органичную речь человека, для которого вся европейская культура является естественной средой обитания».
По словам Будницкого, «Вадим Молодый… вырос как поэт в русле именно классического понимания поэзии, являясь глубоко образованным и культурным человеком». С этими суждениями следует лишь согласиться. Безукоризненное владение «святым ремеслом» поэтической техники, чеканный стих, точная, звучная и свежая рифмовка безусловно свидетельствуют о крепкой классической закалке автора. Что же касается незаурядной, почти всеобъемлющей эрудиции Вадима Молодого, то можно с уверенностью сказать: грядущим критикам-комментаторам предстоит работа, сопоставимая с той, которую проделали, например, издатели Валерия Брюсова и Вячеслава Иванова — поэтов, чья феноменальная образованность была и остается притчей во языцех.
Одна из особенностей, присущих творчеству Молодого — виртуозное умение пользоваться литературной контаминацией, вкраплять и «вживлять» в свои тексты отдельные строки и фрагменты классических произведений, давая общеизвестным мыслям и образам новое и нежданное звучание.
Контаминация — искусство трудное и не всегда безопасное для поэта. Заимствовать можно из кого угодно и что угодно — но лишь соблюдая незыблемый закон: заемные строки не должны выглядеть наисильнейшими в данном стихотворении. Иными словами, автор должен иметь достаточно дарования, чтобы соперничать с выдающимся или великим слагателем стихов, у коего «берет взаймы», — дабы возвратить свой долг если не с лихвой, то, хотя бы, честно и полностью.
Из великого множества изящных контаминаций, используемых Молодым, выберем только два коротких образца:

Я царь — я раб — я червь — я Бог!
Еще — я самых честных правил.
А может, я — единорог?
но КТО бежать меня заставил?
(«Ямщик в Аид загнал коней…»)

Изреченная стала ложью.
Без волненья внимает ей
отвергающий помощь Божью
неприкаянный чародей.
(«Потерявшийся на этапах…»)

Здесь контаминации (из Державина и Пушкина, из Тютчева и Лермонтова) превращаются еще и в своеобразные «вольные центоны».
Снова скажем: это вполне естественный и непринужденный художественный ход. После Гесиода и Гомера в европейской поэзии не было и не могло быть произведений, выраставших «ниоткуда» — на пустынной почве, на месте, где прежде не росло бы ничего. Любая умелая контаминация служит как бы сплетению ветвей, созданию общего лиственного полога — либо, еще вернее, становится крупным или малым корневым отростком, уходящим вглубь, к незримым источникам животворной влаги.
_______
Пишущий эти строки полагает, что «Споры с Мнемозиной» стали для отечественной словесности очень весомым приобретением. Книга «ладно скроена и крепко сшита», в ней не сыщется ни единого случайного или слабого текста. Даже задорные, шутливые стихотворные миниатюры («Коту Василию» и др.), вкрапленные в отнюдь не легковесное поэтическое вещество основного корпуса, отчеканены всемерно.
Общеизвестной и расхожей сделалась литературная поговорка: мастерство настоль отточено, что не заметно мастерства. Истины отнюдь не прекращают быть истинами, сделавшись трюизмами: настоящее мастерство, приобретенное литературное умение не бросается в читательские глаза немедля — как правило, оно «проявляется», подобно фотографическому отпечатку, только при неторопливом повторном чтении.
Зато настоящий поэтический талант бывает виден сразу же, с первой же строфы:

ДВЕ СТРАНЫ

Николаю Клюеву

Есть две страны: одна — больница,
другая — кладбище. Сквозь них
проходит тусклая граница
меж миром мертвых и живых.

Палата. Небо. Крематорий.
Холодный ветер. Черный дым.
Конец придуманных историй.
Дудинка. Вологда. Нарым.

Петля. Елабуга. Марина.
Икон угрюмых темный ряд,
свеча в потеках стеарина,
невесты траурный наряд.

Сметает звезды холод лютый,
И, лунным светом залита,
она встает в костер, раздутый
у опаленного креста.

Застенок. Дыба. Персть земная.
И, как насмешка над судьбой,
врата распахнутые рая
в сиянье бездны голубой.

Взлетает к небу вопль беззвучный,
Фенрир грызет земную твердь,
И, поднимая меч двуручный,
в холодной мгле крадется смерть.

Но, бредя, что то шепчет миру,
раскинув веер горьких слов,
поэт, омывший кровью лиру,
под гул глухих колоколов.

«Споры с Мнемозиной» — вторая поэтическая книга Вадима Молодого. Остается лишь пожелать скорейшего появления третьей, а там и четвертой. И, разумеется, искренне поблагодарить автора за принесенную читателям эстетическую радость.

 

Алена Бабанская

 

М. Волошин:

«В нас тлеет боль внежизненных обид!
Изгнанники скитальцы и поэты».

 

Передо мной лежит небольшая книга стихов. На черной обложке изображена женщина в темно-зеленой тунике со свечой в руке. Книга называется «Споры с Мнемозиной». Мнемозина – как всем известно, богиня памяти у греков. Памяти о героических событиях прошлого. Девушка освещает тьму свечой, и мы видим то, что сокрыто во мраке веков. О чем может поэт спорить с памятью? И о чем он помнит? Открываю стихотворение, давшее название сборнику:

Спорить с Мнемозиной неуместно,
но ведь и не спорить – невозможно,
счет и слово действуют совместно,
отражаясь в памяти тревожно.

Жизнь прожить без боли нам едва ли
будет уготовано судьбою,
взмоем мы в заоблачные дали,
над седою, вспененной Двиною.

Снова проплывет над миром слово,
снова вздрогнут рельсы под трамваем,
снова станет новое не ново,
снова мы пророка не узнаем.

И седых богов слепые лики
надо мной склонятся утомленно,
и повиснут мертвые калики
на ветвях обугленного клёна.

Поэт не только пытается спорить с памятью, но даже предъявляет ей счет. «Снова станет новое не ново, / снова мы пророка не узнаем». Именно наше беспамятство, наша слепота позволяет истории постоянно повторяться. Память весьма обманчива. Она подсовывает то, что мы хотим помнить, а не то, что есть на самом деле:

«Не копите горечь и обиду –
память-волк тоскливо смотрит в лес,
отслужив по яви панихиду
в темном сне знамений и чудес».

О стихах Вадима Молодого писать довольно трудно. Обычно мы ищем в стихах какого-то, если не портретного сходства, то знакомых нам реалий, нюансов и мелочей, позволяющих понять что поэт – наш современник. Поэт Вадим Молодый мог жить в любую эпоху. Я легко представляю его в мрачном готическом замке, в крестовом походе ко Гробу Господню, но никак не в уютной квартирке в центре Чикаго. Он мог быть современником Блока, Ф. Сологуба, Георгия Иванова, и не случайно двум последним есть посвящения в книге. Стилистика, тематика Вадима Молодого лежат в русле символизма. Его стихотворения, иногда чуть ли не центоны, полны аллюзий, реминисценций, скрытых цитат и наполнены «созерцанием тайных смыслов» бытия и небытия. Жизнь души для него важнее жизни обыденной, не случайно слово душа, наверное, одно из самых часто употребляемых в книге.

Прости меня. За всё, что не сказал,
за всё, что не сумел, не смог, не сделал.
Холодный вечер. Сумерки. Вокзал.
Перрон. Состава вздрогнувшее тело.

Лизнув колеса, лёг на рельсы пар,
поникший дым к трубе прижался робко.
Угрюмый, красноглазый кочегар
куски моей души бросает в топку.

«Прости меня. За всё, что не сказал» – хорошее начало для любовной лирики. Но не тут-то было. Стих оказывается совсем не о прощании влюбленных, а о вечной разлуке. Цитируемый стих – один из самых горячо мной любимых. И поэтому, не удержусь, и процитирую его дальше:

Туман промозглый, мокрая земля,
усталый Йорик дремлет, яму вырыв.
Носильщики, губами шевеля,
разносят по вагонам пассажиров.

Редеет провожающих поток,
подписаны свидетельства и справки.
Зажав в зубах обкусанный свисток,
кондуктор подает сигнал к отправке.

Ревёт огонь, бушуя под котлом,
стучат по рельсам ржавые колеса,
и вечный старец на воде веслом
вычерчивает вечные вопросы.

Плывёт в потоке тёмного огня
душа моя — беспечная транжира.
Проводники, стаканами звеня,
разносят чай безмолвным пассажирам…

Как мне кажется, в этом стихе – квинтэссенция творчества Вадима. Вечная жизнь души и смерть – вот две точки, между которыми качается маятник его поэзии. Именно по этой причине в стихах Вадима Молодого начисто отсутствует пейзаж, а если и присутствует, то весьма условный, символический. Ведь пространство существования души – тайно, и люди имеют о нем самое скудное представление. «Темный огонь», «красноглазый кочегар», «промозглый туман» – несколькими скупыми мазками рисуется мрачная картина последнего путешествия души. Этот условный пейзаж населен многочисленными фигурами, Пассажиры, кочегар, носильщики, кондуктор, провожающие, Харон, Йорик. Фигуры-знаки, не прописанные подробно, но позволяющие сразу погрузиться в атмосферу вокзала, отправной точки, уже весьма недвусмысленно напоминающей ад. Интересно, как будет там, куда везут?
В стихах Вадима много таких персонажей: каменные звери, шуты, демоны, тени, духи, черепа. И сам лирический герой то демон, то рыцарь на коне. И, похоже, этот рыцарь всерьез озабочен только одним врагом – смертью:

«Мир ужасен. Солнце дышит смертью.
Дышат смертью травы, птицы, звери.
Не просите. Ничему не верьте.
Не считайте прошлые потери».

Смертью как мерилом жизни. Смертью как границей, разделяющей два мира.

«И мне не вырваться из круга —
в дневном бреду, в кошмарном сне,
смерть — похотливая подруга,
бесстыдно ластится ко мне».

В поэзии Вадима Молодого время и место не имеют значения, ибо «время движется по кругу», а память «рыщет оборотнем». В этом есть не просто факт подмены, а уже нечто устрашающее. Итак, память – волк, оборотень. Ты можешь вновь и вновь проживать чужую жизнь и чужую смерть:

«А ты идешь, почти что невесом,
на вьюгу глядя отрешенным взглядом,
и вологодский, с грудью колесом,
тебя лениво тыкает прикладом».

Было бы несправедливо сказать, что Вадим Молодый – поэт одной темы. В книге масса посвящений, блестящие иронические стихи и даже почти японские трехстишия, которые мне очень нравятся:

*
В небе летят журавли.
Смотрит им вслед самурай,
руку держа козырьком.

*
Руки лежат на мечах.
В небо взлетает копье.
К смерти готов самурай.

А вот, посмотрите, какой забавный реверанс в сторону Серебряного века:

В момент оргазма смерть красна.
Ушла зима, пришла весна.

аптека, улица, фонарь,
грызущий колокол звонарь.

Уж кто только не пинал «фонарь с аптекой». Но в таком ироническом контексте мне эта бессмертная строка еще не встречалась.

Поэзия Вадим Молодого, как уже неоднократно говорилось – в русле классической русской традиции, но и немного особняком. Для ее понимания необходимо и знание литературного контекста, и особая любовь к мистике, тайне, к мрачной готике. Думаю, что таких ценителей немало и книга обязательно найдет своего читателя.