Вечный слушатель: Семь столетий поэзии в переводе Евгения Витковского. В 2 т.  – М.: Водолей, 2013. – 656 + 688 с.

ISBN 978–5–91763–082–3

Евгений Витковский (р. 1950) – выдающийся переводчик, писатель, поэт, литературовед. Ученик А. Штейнберга и С. Петрова, Витковский переводил на русский язык Смарта и Мильтона, Саути и Китса, Уайльда и Киплинга, Камоэнса и Пессоа, Рильке и Крамера, Вондела и Хёйгенса, Рембо и Валери, Маклина и Макинтайра. Им были подготовлены и изданы беспрецедентные антологии «Семь веков французской поэзии» и «Семь веков английской поэзии». Созданный Е. Витковским сайт «Век перевода» (www.vekperevoda.com) стал уникальной энциклопедией русского поэтического перевода и насчитывает уже более 1000 имен.
Настоящее издание включает в себя основные переводы Е. Витковского более чем за 40 лет работы, и достаточно полно представляет его творческий спектр. В первый том вошли переводы из поэтов Англии, Шотландии, Ирландии, Канады, Нидерландов, Германии Австрии и др. с английского, англо-шотландского, гэльского, нидерландского, немецкого языков. Во второй том вошли переводы из поэтов Австрии, немецких поэтов Люксембурга, Лихтенштейна, Румынии, поэтов Швеции, Дании, Франции, Италии, Швейцарии, Мальты, Португалии, ЮАР и др. с немецкого, шведского, датского, французского, итальянского, мальтийского, португальского, африкаанс.





МОНОЛОГ СЛУШАТЕЛЯ



 

Мне попалась какая-то неторная, заросшая дорожка; я отправился по ней.
И. С. Тургенев

 

Дорога эта, если быть точным, мне отнюдь не «попалась». Я сам ее выбрал, и не жалею. Привела она к огромному, беспорядочно выстроенному дому, где чуть ли не во всех окнах горел свет, но двери в комнаты почти всегда были закрыты. Более сорока лет я иду по этажам этого дома, захожу в комнаты, где до меня нередко не бывал ни один чужак, и иду дальше. Зачем? Я уверен, что мой труд пригодится.
Три с половиной столетия тому назад почти так же действовал голландский мореплаватель Абель Тасман. В 1642–1644 годах он успел открыть для европейцев Тасманию, Новую Зеландию, острова Фиджи и Тонга, доказал, что Австралия – единый материк, достиг Японии, проплыл между северным побережьем Австралии и Новой Гвинеи – всего не перечтешь. Но, как пишет русская Википедия, «с точки зрения руководства Ост-Индийской компании, плавания отрядов кораблей под командованием Тасмана в 1642–1644 годах окончились полной неудачей – новые районы торговли так и не были обнаружены и не были найдены новые морские проходы для осуществления навигации». Современники, правда, относились к великому мореплавателю с уважением. Он умер в своей постели в Батавии, чего не скажешь о первом настоящем исследователе Тихого океана, труды которого так много дали Европе, – имею в виду Джеймса Кука. Лишь с его плаваний начинается истинное открытие Океании для Европы. Открытия Тасмана современникам были ни к чему. Но он верил в свое дело.
Мне по душе роль и судьба Тасмана. Открывать неизведанные страны, наносить их на карты, а потом – дальше. С находками разберутся после, даже если это случится очень нескоро.
Правда, мой дом – литература, и мои неторные дороги лежат не по морским волнам, а всё больше по пыльным коридорам. Всю жизнь я шел по ним, открывая незнакомые двери, не ожидая увидеть за ними ни Спящих Красавиц, ни огнедышащих драконов. Первые спят и во сне стихов не пишут, вторые сами пусть меня ищут, если я им нужен. За каждой дверью лежала неизвестная поэтическая страна, где люди порой говорили на знакомых языках. Я беседовал с ними, искал у них стихи, которые мне хотелось бы услышать по-русски. Но нередко бывало и так, что в тех странах говорили на непонятных языках. В меру сил и отпущенного Богом времени я учил эти языки – и брался за прежнее дело. Разочарований чаще всего не бывало. Конечно, в разные годы переводил и тех, чьи имена были мне дороги с юности, – Йейтса и Валери, Камоэнса и Рембо, Рильке и Пессоа. Но большая часть того, что читатель держит сейчас в руках (наверное, две трети объема), была найдена из чистого желания распахнуть как можно больше дверей из России в мировую поэзию. Уже больше сорока лет перевожу я то, что полюбилось читателям на иных языках, стремясь делать то дело, которое считал своим. Действовал по вдохновению, а оно – как знает каждый, кто его испытывал, – дается свыше, и никак иначе.
Сорок с лишним лет моего творческого пути довольно точно разделены пополам. В первой части я был вынужден заниматься мимикрией: изображал относительно законопослушного поэта-переводчика, занятого поиском хлеба насущного, избравшего при этом небанальный способ – специализироваться на литературах, которыми прежде никто или почти никто не занимался. С начала 1970-х годов Советский Союз тихой сапой пытался изображать государство с человеческим лицом, по возможности интегрироваться в европейское и мировое сообщество. Как нельзя лучше для этого подходили публикации антологий, посвященных не особенно известным в мире литературам: от Португалии (любовь к ней потребовалось срочно доказать еще в 1974 году, когда там случилась революция) до Люксембурга, Мальты, Лихтенштейна. Все-таки это члены Совета Европы, культура которых не просто плохо, а вообще почти не была известна за их пределами. Эта политика приносила нашей дипломатии определенные дивиденды. По сей день, кажется, нигде в мире нет, к примеру, антологии поэзии Люксембурга, объединяющей литературу на всех его трех языках (люксембургском, немецком, французском). У нас есть. Нигде в мире нет серьезной антологии поэзии ренессансной Далмации (сербскохорватский, итальянский, латынь). У нас есть. Мы имеем серьезную антологию немецкой поэзии Румынии. Существует даже антология прозы и поэзии Гренландии («Голос далекого острова»), изданная тиражом в 50 000 экз. – на 5 тысяч превышающим ее население!.. И это вовсе не было халтурой. А если антологии поэзии Мальты или даже Лихтенштейна (где поэзия копилась пять-семь столетий!) не вышли в те времена, то продолжать работу над ними мне и моим ученикам приходится уже в новом тысячелетии.
За поэтический перевод теперь никто ничего (или почти ничего) не платит, но искусство не исчезает, ибо в нем есть потребность. М.Л. Гаспаров говорил, что двести лет назад достаточно было знать пять-шесть языков (из них два или три «мертвых»), чтобы чувствовать себя полноценно образованным человеком. Теперь нужно знать сорок или пятьдесят языков, что без вреда для разума невыполнимо. Поэтому поэтические переводы, сколь ни трудны они при серьезном отношении к жанру, неизбежно необходимы.
Как отдельный жанр, поэтический перевод в Европе родился сравнительно недавно – немногим более двух столетий тому назад. Первыми всерьез осознали необходимость именно поэтического перевода (применительно к тому, что в оригинале написано стихами) немецкие романтики. Если в 1762–1768 годах К.М. Виланд наполнил восьмитомник Шекспира собственными образцовыми, но целиком прозаическими переводами, то тридцатью годами позже Август Вильгельм Шлегель перевел семнадцать пьес Шекспира, исходя из доказанной им необходимости полного и именно поэтического перевода; по сей день эта работа практически не требует замены. Наши собственные романтики, Жуковский и Гнедич, оставили нам такую «Одиссею» и такую «Илиаду», что упражнения потомков (Вересаева и т.д.) даже читать неловко. Мы имеем самое малое три десятка «Гамлетов», примерно по десятку «Божественных комедий», «Потерянных Раев», «Фаустов» и «Больших завещаний» (не только опубликованных). Полных переводов ста пятидесяти четырех сонетов Шекспира, пятидесяти пяти «Сонетов к Орфею» Рильке, «Ворона» Эдгара По (изданы, к счастью, не все) у меня хранилось еще не так давно по пять-шесть десятков. Постепенно становилось ясно, что мировая литература состоит на 99 процентов из того, что русскому читателю совершенно неизвестно, и лишь на 1 процент – из того, что переводилось бессчетное количество раз, оригинал же давно затерялся среди попыток приобщить к нему читателя.
Пришлось начинать «с начала» – с изучения истории поэтического перевода. По ходу работы была издана составленная мною антология «Строфы века – 2» (М., 1998) – антология русских поэтических переводов ХХ века, ставшая прообразом будущего сайта «Век перевода», по сей день – целых десять лет! – функционирующего и развивающегося. За ней последовали «Семь веков французской поэзии» (СПб, 1999), трехтомная антология «Семь веков английской поэзии» (М., 2007), по сей день ждущая издателя двухтомная антология «Золотой век Роберта Бернса» и многое другое. Стало ясно, что лишь французская поэзия, да и то с зияющими пробелами, в какой-то степени известна в России.
Изучение зарубежных литератур всегда было политизировано. Лишь во время гражданской войны в Испании возникла в 1930-е годы русская испанистика; лишь после кубинского переворота 1959 года началось системное изучение поэзии Латинской Америки; о Португалии в связи с революцией 1974 года шла речь выше. Даже английская поэзия, существовавшая в избранных переводах и совершенно недостаточных по объему антологиях, можно сказать, толком не была известна в России: трехтомник 2007 года пришлось готовить восемь лет, собрав на трех тысячах страниц почти пятьсот поэтов и 134 переводчика; я – всего лишь один из них.
В известной цыганской притче мальчик спрашивает у отца: «Дад, вот мы всё идем, идем… а долго нам еще идти?» Отвечает отец: «Сорок дней, шяв». Сын размышляет: «Сорок дней… долго. А дальше, а потом, дад?» Отец, вздохнув, отвечает: «А потом… а потом, шяв, дальше пойдем». В чем-то здесь дано самое точное описание творческого метода – моего и моих учеников: переводить надо прежде всего то, что не переведено вообще, а нужно это или нет – потом станет ясно. Сорок лет собирал я скопившиеся почти за полтора столетия русские переводы Бодлера, никогда не помышляя о том, чтобы самому перевести хоть одно стихотворение; только авторских полных переводов «Цветов зла» опубликовано пять, по отдельности каждое произведение переведено 5–10 раз. Из такого количества всегда можно выбрать два-три достойных образца. Итогом стал выпущенный в 2006 году двуязычный Шарль Бодлер, где на каждое стихотворение приходится от двух до семи русских вариантов. Сам я тем временем переводил недостаточно разработанных у нас Леконта де Лиля, Мориса Роллина, Поля Валери. Для Валери удалось сделать даже больше, чем ожидалось: в 2007 году было издано полное собрание известных на тот момент его стихотворений. Роллина в 2012 году вышел в виде своей главной книги «Неврозы (206 стихотворений, 90 процентов переводов – новые). В 2013 году появился наш полный Леконт де Лиль.
Но мои личные переводческие тропы всегда лежали в стороне даже от этих, пусть пунктиром, но всё же намеченных путей. Еще в 1970-е годы, готовясь в МГУ стать специалистом по голландской и фламандской живописи XVII века, я с удивлением обнаружил, что среди моих коллег считается нормой незнание голландского языка. (Теперь он официально именуется нидерландским, чтобы не возникало путаницы с почти неотличимым от голландского фламандским, на котором говорят в Бельгии.) Традиционно утверждалось, что значительной поэзии ни тогда, ни позже Голландия не создала. Я решил проверить, и оказалось, что, по бессмертной реплике булгаковского Фагота, «это опять-таки случай так называемого вранья». Великих поэтов в те времена в богатой Голландии было не меньше, чем художников; нередко это были одни и те же люди. Московский университет стал мне неинтересен, я занялся изучением голландского (немецкий и английский более или менее знал и раньше), к которому вскоре добавился и его южноафриканский отпрыск – язык буров, африкаанс, а поэзия ХХ века на нем оказалась ничуть не менее интересной, чем собственно на голландском.
Приходилось осваивать языки. Так и не выучив латынь, лишь вскользь коснувшись итальянского, я на многие годы оказался востребован как португалист, тем более что мой старший друг по переписке и во многом учитель, поэт Валерий Перелешин, жил в Рио-де-Жанейро. Хотя письма доходили через одно, за двадцать лет переписки обо всем основном мы успели поговорить, в том числе и о португальской поэзии.
Без знания французского поэту-переводчику шагу не сделать, – пришлось доучить и этот язык. Кое-что переведено и с подстрочников (обычно не русских): таковы несколько переводов с датского, шведского, гренландского, суринамского. Хотя и при наличии подстрочника я всё равно заглядывал в оригинал: в труднейшем агглютинативном гренландском языке строфика и рифмовка перевода в точности повторяет то, что использовано в оригинале. Не говоря уже о переводах с мальтийского. Этот семитский язык труден, литература на нем не так уж давно стала бурно развиваться, но переводы выполнены с оригинала, скажем точнее – с собственного подстрочника.
Отдельное место в моей работе переводчика занимает поэзия шотландских кельтов, гэльская. Возможно, лишь три-четыре раза я испытывал подобное потрясение: за очередной «темной дверью» обнаружился совершенно особый мир. Ощущения отчасти может представить тот, кто знаком со знаменитым английским телесериалом «Доктор Кто». В нем машина «ТАРДИС», перемещающая Доктора во времени и пространстве, выглядит как обычная телефонная будка. Внутри же, если войти, обнаруживаются запутанные коридоры, ведущие от центрального пульта управления куда-то в глубь этого зачарованного, но глубоко функционального дворца. Такой вот «ТАРДИС» изнутри и предстал мне, когда при помощи интернета и классического словаря Двелли я начал читать на гэльском, далеко не всегда имея под рукой английские переводы. Если шотландско-английская поэзия замкнулась на безусловно великом имени Бернса, то гэлы своих величайших бардов (слово-то гэльское!) могут считать едва ли не десятками. К тому же, помимо Шотландии, гэльская поэзия существует (или, по крайней мере, была еще недавно) в Канаде, США, Новой Зеландии, Австралии, Южной Африке. В последние годы этот поэтический материк заслонил для меня почти всё прочее, и Йан Рой Стюарт, Дункан Бан Макинтайр, Роб Донн или Бард Маклин впервые зазвучали по-русски. Немного набралось за сорок лет работы в поэтическом переводе такого, что потрясло бы меня, как «Раздол туманов». Конечно, порой недавним заслоняются прежние привязанности: так же когда-то поразили меня и «Кладбище у моря» Поля Валери, и «Журнал Йорика» Д.Й. Оппермана, и «Песнь Давиду» Кристофера Смарта, и баллады Теодора Крамера.
М.Л. Гаспаров однажды заметил: «Все мы знаем, что есть такие памятники мировой литературы, о которых мы твердо отвечаем на экзаменах, что они великие, и в то же время всю жизнь знаем их в объеме отрывков из хрестоматии зарубежной литературы. И я решил: когда на Страшном Суде меня будут спрашивать, почему ты не читал того-то, не читал того-то и еще смел называть себя филологом, то я на каждый вопрос буду отвечать: “Зато я прочел Ариосто! Зато я прочел Ариосто…”» Не смею называть себя филологом – Ариосто иначе как в переводе не читал и читать не буду; я скорее историк и поэт-переводчик. Хотя мог бы точно так же, как Гаспаров, ответить: «Зато я прочел (хотя и не перевел) Данте». Зато я прочел и перевел главные драмы Йоста ван ден Вондела. Зато прочел и перевел почти целиком главную книгу «жанровой» голландской поэзии – «Назидательные картинки» Константейна Хёйгенса. И если не выучил древнегреческий, чтобы прочесть «Дафниса и Хлою», то потому, что меня убедил перевод Д. Мережковского.
Думаю, ни о чем нас не будут спрашивать на Страшном Суде: там всё и так будет известно заранее. Что смог, то сделал, а если мало сделал – в этом винюсь. Зато моими учителями были Аркадий Штейнберг и Сергей Петров, зато удалось воспитать несколько поколений учеников. В жизни мне более всего было интересно жить: вместе с неграмотным горцем Макинтайром объезжать любимые горы, напевая собственные (но уже мои!) стихи; вместе с заточенным в лондонский Бедлам Смартом слагать исступленный гимн во славу царя Давида и всеобщего естествознания; вместе с завербовавшимся в африканские колонии великим голландским поэтом-либертином В.Г. ван Фоккенброхом за недели до смерти от лихорадки писать стихами письма друзьям в Голландию. Всех не перечислить. Если о чем и жалею, так о том, что не выучил вовремя ни ирландский, ни валлийский языки, и Эхан О'Рахили и Давид ап Гвилим так, видимо, и останутся без моей компании; о том, что не разобрался с фризским языком и поэзией Гисберта Япикса, с новейшими поэзиями на автохтонных языках Южной Америки – кечуа, гуарани и таинственном арайя. Впрочем, всего всё равно не сделать.
Так и тянутся передо мной тропки через коридоры между закрытыми дверями, из-под которых пробивается свет. Поэтический перевод, наконец-то освободившись от позорного ярлыка «способ заработать деньги», не только не погиб, но во многом расцвел, нашел новые дороги. И если в этом есть хоть малая моя заслуга – мне, по большому счету, достаточно.
Все-таки я ведь еще и прозаик; изредка и собственные стихи пишу – глядишь, выйдет когда-нибудь книга стихотворений, которую давно назвал «Разговоры в царстве еще живых».
Все-таки я еще и специалист по русскому зарубежью, подготовивший несколько антологий и собраний сочинений.
За всю жизнь мне ни минуты не было скучно. Надеюсь, так будет и до самого конца.

 

Евгений Витковский
Июль 2013

Купить в интернет-магазинах: