Верникова Б.Л.

Отпечатки слов, губ: Стихотворения, графика. – М.: Водолей, 2016. – 128 с.

ISBN 978–5–91763–321–3

В книгу Беллы Верниковой  вошли стихи и поэмы, опубликованные с 2005 г. в литературных журналах «Арион», «Топос», «Сетевая Словесность», «Литературный Иерусалим», «Дерибасовская-Ришельевская», «Приокские зори», «БЕГ – Безопасный Город», «Мастерская» и др., и ее графика – иллюстрации к произведениям классической и современной литературы, представленные на сайтах визуального искусства «Иероглиф», Arts.In.UA.

 



ФЛИГЕЛЬ В АВЧИННИКОВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ

Евгению Голубовскому

Детский сиротский еврейский приют
В семидесятых, но прошлого века.
Господи, где тот немытый калека,
К бедным и чистым его не берут.

Адрес знакомый и дом-инвалид,
В семидесятых моих рядом школа.
Мальчик еврейский, любитель футбола
Мячик гоняет, доволен на вид.

Собственно, как сообщает в строке
Автор, из нищего выбившись в люди,
Не было жизни в сиротском приюте,
Той, что приносит дары в узелке.

Собственно, сказано слогом иным –
«Собственно жизни, того, что одухотворяет
и волнует душу ребенка, здесь не было и в помине» –
и это заденет, и отошлет от сиротских видений
к собственным будням и страхам дневным.

Господи, что тебе чья-то судьба
При мириадах уже отлетевших,
Горько болевших и сладко поевших,
И в униженьи взрастивших хлеба.

Вот и понятен двойной псевдоним,
Выбранный гордо из местных наречий.
Легче ему, Бен-Ами не один,
Ладно, поплачь по иным, что далече.


* * *

Памяти Марка Яковлевича Рабиновича – Бен-Ами

Эту безумную жизнь разрешив
не повседневным ее отбываньем
в заданных рамках, а свет потушив
за униженьем, забвеньем, изгнаньем,
стену пробить обескровленным лбом,
сделать себя из наружной лепнины,
в зрелых годах помышляя о том,
как бы не хлебом, а телом единым
выжить на выжженном теле земли,
принадлежа к большинству из евреев.
Если такое сумели затеять,
то отступиться уже не могли.


ВЕЧЕРИНКА В МЕВАСЕРЕТ-ЦИОН

Семену Гринбергу

Касание ступнями стриженой травы,
в чужом уюте мерное топтанье,
залетных лиц формальное братанье,
усилье в повороте головы.

Не сообщишь на прочих языках
того, что и по-русски не сложилось,
тем, чья судьба никак не наложилась
на твой покой, недоуменье, страх.

Беспамятство, прорыв и скука узнаванья,
отдельные в тебе и в каждом среди тех,
кто пьет холодный морс, не ведая названья
напитков, скромных яств, томительных утех.


РИГА

Наде Петерсон

Семнадцать лет, палатка и байдарка,
смех девушки и летний день нежаркий,
пляж травяной с песчаною каймой,
плеч разворот мальчишески-прямой…
над Гауей, латышскою рекой,
ребячья нежность светится неярко.

Как хочется, чтоб мировая склока
сошла на нет, чтоб заводского стока
не принял струмень Гауи-реки,
чтобы гребца, читающего Блока,
мужающего сына моего
не била ниже пояса эпоха.

Мечта живет отдельно от желанья,
я встретила свое воспоминанье
в той лодке на реке, где мы вдвоем
в закат незатихающий плывем…
над Гауей, латышскою рекой,
скользит покой и ластится признанье.


ОДЕССА

На лавочках сидят седые мудрецы,
позванивают в лад их мыслям бубенцы,
пришиты к колпакам, в забаву дуракам,
на радость мудрецам, летящим к облакам.

Им не грозит подтекста непролазный лес,
непониманья груз не тащит вниз с небес,
не заблудиться им в тумане фраз пустых,
прозрачен перезвон, их помыслы чисты.

Им дарят шоколад, монеты и цветы,
прохожие стоят в толпе до темноты,
отзывчив и умен здесь каждый, кто спешит
откликнуться на звон движением души.

Друг другу мудрецы подносят шоколад,
кто получает, рад, и тот, кто дарит, рад.
И бубенцы всегда с их мыслями в ладу.
А где они сидят? в беседке, в горсаду.


ПЕТЕРБУРГ

Твоя квартирка на Морской
завязана в дорожный узел,
направо – магазин складской,
налево – сауна с джакузи.

В закрытой на замок стране
ты чтил изъятые страницы
и, роясь в книжной старине,
стальные нарушал границы.

Среди бумажной шелухи
ты находил мне Гумилева,
и ты любил мои стихи
за точно сказанное слово.

И дальше строки не тебе,
а страсти выйти за пределы,
нацеленности на побег,
которая и мной владела.


ПЛАСТЫ ОБЫДЕННЫХ ПОНЯТИЙ

Ирине Яковлевне Матковской

Не выйти в мир первопричинный,
не жить в четвертом измеренье.
На Пушкинской галдеж грачиный,
домов столетнее смиренье,
чередованье светлых пятен
и тени от листов платана…
В пласты обыденных понятий
я вглядываться не устану.
Всего полдела их разметить,
отождествить с веками, с нами…
то, что не названо, суметь бы
назвать своими именами.

Купить в интернет-магазинах: