Драбкина Ю.

Сквозь вешалку пальто: Стихотворения. – М.: Водолей, 2016. – 240 с.

ISBN 978–5–91763–318–3

Юлия Драбкина родилась в  Беларуси (г. Гомель) в 1977 г. Окончила филологический факультет Гомельского Государственного университета. В 2000 г. переехала с семьей в Израиль. Преподает английский язык в средних и старших классах общеобразовательной школы. Автор нескольких десятков публикаций в печатных и интернетжурналах. Лауреат международного поэтического конкурса «Ветер странствий» (Рим, 2010) и конкурса имени Иосифа Бродского  «Критерии свободы» (СПб, 2014).



* * *


Мне пять веселых лет. Автопортреты,
каракули, пространство-решето
и на резинке варежки, продеты
сквозь рвущуюся вешалку пальто.
Еще я всех горластей и вихрастей,
ни страхов нет, ни бед, ни горьких дат,
меня хранит от всяческих напастей
веселый симпатичный Бог-солдат.

Дворовые гуляния на ужин,
зачитанная книжка вместо сна,
мне транспорт никакой пока не нужен,
мне так по нраву пешая весна.
И, презирая время-лженауку,
я отпускаю свой кабриолет:
Бог-лейтенант ведет меня за руку,
как и бывает в десять с лишним лет.

Как будто на себя карикатура,
смешная у любви в большой горсти,
как тысячи других, как просто дура,
как женщина неполных двадцати,
срываю якоря, молчит охрана,
плевать, что по дороге утону:
в сопровожденье Бога-капитана
пока не страшно даже на луну.

Отсчитываю время – четверть века,
и хохочу, судьбу перемолов,
а Бог-майор с глазами человека
опять идет со мной без лишних слов
туда, где в золотых семейных клетях,
как на душе – один переполох,
где нет спасенья, только если в детях,
недолгое, длиной в последний вдох.

Но к тридцати опять забудешь кто ты,
да зеркало твердит «не тот, не тот»,
кривляясь, отражаются пустоты,
и хочется подальше от пустот
бежать, как обреченный уголовник
от следствия. А где-то за спиной
немолодой угрюмый Бог-полковник,
уже не поспевающий за мной.

Зайдем в кафе, усталый мой смотритель,
прости меня, шальную, не серчай...
И Бог, снимая генеральский китель,
из рук моих берет горячий чай.
И мы вдвоем на побережье Леты,
два клоуна под крышей шапито,
болтаемся как варежки, продеты
сквозь рвущуюся вешалку пальто.


* * *


Бесцельно идти, до утра никуда не спеша,
по краешку сумерек, где-то у самого моря,
следить, как по небу расходится свет кругляша
белесой луны, окончание дня семафоря.

Ну что же ты, город, давай, разливай на двоих –
першит от горячего вечера в горле и сохнет.
Как тонкие профили местных красавиц твоих
на профили бабушки Мирьям и бабушки Ёхвед

моих невозможно похожи – из тёмных орбит
гляжу оглушённо, не в силах ни слова сказать я.
А ветер, как будто ребёнок, на мне теребит
намокший подол солнцеклёшного летнего платья.

Но видя почти наяву нереальные сны,
молчу и прибрежному шуму задумчиво внемлю:
то чистая кровь голубой средиземной волны
по ссохшимся венам втекает в мою Средиземлю.

И все, что хочу: в предзакатных лучах золотых
смотреть – слава Богу, картина предельно занятна-
на без восклицательных знаков и без запятых
процесс превращения жизни в слова и обратно.



* * *


Говори, говори, заговаривай,
не оставь меня на ночь одну,
перемешивай клейкое варево,
чтобы жизнь не прилипла ко дну.
Дорога мне она, дорога ещё,
несмотря на удушливый зной,
влей надежды глоток обжигающий,
пусть больничной блеснёт белизной.
Я устала всегда виноватою
просыпаться от счастья вдали,
словно мама меж рамами ватою,
мне любовью нутро утепли.
В предвкушении знания острого,
босиком и с приросшей сумой
я стою на отчаянном острове
и не знаю дороги домой.
Подошли мне кого-то на выручку,
если занят. У кромки беды
я твои откровения выучу,
расшифрую, как птичьи следы.
Назови меня, кликни по имени,
ветром волосы пошевели,
или хочешь – совсем прогони меня
в никуда, за пределы земли.
Но влетает в небесную форточку
огонек. И у ночи в горсти
плачет крошечный ангел на корточках:
видно, ножки устали в пути...



* * *


Подожди до рассвета, и утро опять
кровоток нарисует на теле,
на последней странице откроешь тетрадь,
встанешь тихо с ничейной постели,
в зеркалах обнаружишь чужие черты –
одичавший, со взглядом бродяги.
Заблудившийся ветер срывает пласты
штукатурки, набухшей от влаги.
Зимний ливень, придя не своим чередом,
завывает мажорным контральто,
расплывается пол, растекается дом,
заполняя ложбины асфальта.
Растворяется ткань твоего естества,
под собою губя самосевы,
захлебнувшись, по горлу стекают слова.
Пресвятые угодники, где вы?
Оглянитесь хоть раз посмотреть на меня,
уходя с моего околотка…
Но спокойно и медленно, глаз полоня,
удаляется легкая лодка,
и смыкается воздух густой, наливной,
рассыпаются времени звенья,
и мучительно пахнет бедой и весной,
как всегда на границе забвенья.

 

* * *


Где в огне и воде растворяются медные трубы,
где, куда ни посмотришь, повсюду одна пастораль,
где, как феи ночные скупают молочные зубы,
внеземные купцы за копейки скупают печаль,
где усталость сойдет на уста, как свобода на урку,
неожиданно легкая, будет ясна и проста,
где в ночи оголённая совесть исполнит мазурку
на подсвеченных лунным сиянием ребрах моста,
где свобода потянется и, разогнув позвоночник,
по забытым сусекам желаний устроит обход,
где родится виденье и явит корявый подстрочник –
если хочешь красивее, сам сотвори перевод,
где бубнит переводчик (подай ему, Боже, на слово...)
о главенстве над внешними внутренних тайных держав,
где душа исчезает, а после является снова,
словно пёс, виновато и преданно уши поджав,
там остаться, не думать, не знать, не мечтать, как во сне бы,
безнадежной, смешной, малахольной, больной, но живой,
только б слышать, как церковь размеренно бьётся о небо
осветленной дождем колокольной своей головой.


 

* * *


Разменяв этот день на копейки,
перед тем, как совсем умереть,
посижу во дворе на скамейке,
осмысляя последнюю треть
жизни странной. Но смерти не струшу,
прорубая окошко в груди.
Зазнобит просквоженную душу –
береги ее, Бог, береди,
чтобы, руки раскинув от страха,
осторожно пойти по судьбе –
как жонглировать фугами Баха,
как внезапно прижаться к тебе.
Ветер брови густые нахмурит,
лоб рассветного неба взбугрив,
обозначит преддверие бури,
покраснев, конъюнктива зари.
За грудину сквозь трещину ночи
прокрадется невидимый тать,
чтобы там, изнутри, «Авва Отче»
как последний молебен читать.
И миры отразятся иные
на отчаянном белом лице,
и домашние окна родные
не признают меня в беглеце...


 

* * *


Безыскусно заправив реальность в прорехи сюжета,
переполнившись болью и счастьем прочитанных книг,
очень горько и странно, легко квартируя по свету,
быть твоим бесполезным орудием, русский язык.
Говорить в никуда, человечьему хаосу вторя,
многоточий, тире, запятых набросать уходя,
заменить просвещенную речь на просодию моря,
предпочесть переводу нестройный подстрочник дождя.
Рассыпать беспорядочных слов недоспелое просо,
босиком истоптать километры чужих автострад,
а потом оглядеться вокруг и застыть безголосо,
и увидеть себя самого на пороге утрат.
Не уметь рассказать, как судьбы кривоклювая птица,
проклевав истонченное небо, кричит «Поделом!»,
как пунцовая юшка заката на землю сочится,
размывая упругую почву венозным теплом,
как чужими не признан своим, а своими не понят,
между смертью и смертью мгновенье одно уловив,
превращаясь в видение, медленно тонет и стонет,
захлебнувшись бедой и любовью, ночной Тель-Авив.


 

* * *


У А и Б был буквенный резон
попрать законы – слиться в унисон,
основу отобрав у алфавита.
Уткнувшись носом в Божеский живот,
печаль безосновательно живет,
вакциной веры с юности привита.

Ночная кириллическая вязь
небесною тоскою налилась –
пустой на лист ложиться не пристало.
А утро прижимается к земной
и плачет, малахольное, со мной,
к оконной раме прислонясь устало.

Мирись, мое отчаянье, мирись
с надеждою на завтра. Притворись,
что ты – она, беги напрасных знаков.
Вон, облаков нестройный звукоряд
(иль ангелы над городом парят?),
вон, с веником хозяйственный Иаков

организует веры островок –
сметает мусор с лестницы в совок,
чтоб нам уйти по ней куда угодно.
Давай наверх, туда, где А и Б
на водосточной громовой трубе
гудят любовь и боль поочередно?

Купить в интернет-магазинах: