Русаков Г.А.

Увидеть ветер. – М.: Водолей, 2016. – 256 с.

ISBN 978–5–91763–317–6

Геннадий Русаков родился в 1938 г. в селе Ново-­Гольское Воронежской области. Воспитывался в Суворовском училище, учился в Литературном институте, окончил 1-й Московский педагогический институт иностранных языков (1966). Работал переводчиком-синхронистом в Секретариате ООН в Нью-Йорке, в Комитете за европейскую безопасность в Москве, в МИД СССР, в Секретариате ООН в Женеве. Автор восьми книг; переводил поэтов Италии, Франции, Бельгии; выпустил книгу «Сонеты современников Шекспира». Печатался в «Литературной газете», в журналах «Знамя», «Арион», «Дружба народов», «Новый мир». Лауреат премии журнала «Знамя» (1996), малой премии Аполлона Григорьева (1999), «Венец» (2011), национальной премии «Поэт» (2014).
В новую книгу поэта вошли стихотворения последних лет.

 



* * *

В ту пору я смотрел какой-то сон,
который жизнью звался отчего-то.
Он был цветаст, в нём пели в унисон,
приём в «Арбате» на семьсот персон,
дипкорпус ест, жульен и водки квота.
И Главный гость (не член Политбюро,
но просто из Верховного Совета)
мне палец твёрдо приставлял к груди:
– Ты вот ему теперь переведи... –
Я перевёл и нынче жду ответа.
А дни неслись, в них был невнятный лад
и даже ритм почти что музыкальный:
вон «Песняры», вон Зыкина и плат,
творенья устоявшийся уклад,
поэт в чести, хотя полуопальный.
Но время больше значилось в уме,
чем было или попросту казалось:
года плотны, как рифмы в буриме,
а приглядеться – так ни бе, ни ме.
И почему-то не проходит жалость.
К кому, к чему? Но Кафку издают.
Застой, а всё несётся диким скоком.
Ордынка, полночь и куранты бьют.
И входит Вий, его не узнают.
И говорят, как прежде, о высоком.


* * *

Отрекаюсь от молодости и от старенья.
От себя – кем я не был, и кем, по незнанию, стал.
От вчерашнего пакостного стихотворенья,
потому что на завтрашнем злей и прочнее металл.
Отрекаюсь от этой зарыданной электрички
(прямиком через поле, куда ты, остановись!).
От наставников жизни, бредущих в потёмках по спичке.
От обломных дождей, над собой прорастающих ввысь.
Отрекаюсь от всех, кто не лучше, а просто счастливей.
От моих незабвенных, моих недолюбленных дур.
Пусть мне будет Уитмен, Бетховен в нечесаной гриве
или этот похабник, недокормыш, гений Артюр.
Да подите вы все! Я и так никому не подарок,
и в четверг домотаю по метрам расписанный срок.
Отрекаюсь: толстовский мужик-перестарок,
накануне ухода
харчи собирающий впрок.


* * *

Ко мне приходят женщины во сне.
А я не помню. Ни одной не знаю.
Как будто кто-то их послал ко мне…
Я силюсь вспомнить – и не вспоминаю.
Приносят письма. Вроде бы мои.
И год стоит: тогда мне было десять.
И почерк мой: кривая буква «и»…
Когда же я успел накуролесить?
Хотя жениться в них не обещал:
держался общих мест насчёт разлуки.
(Тогда я в детприёмнике тощал:
нас мусора в Рязани взяли, суки!)
И вот я виноватый без вины…
А жалко их! Проснусь – по коже цыпки.
…Мне десять лет. Три года без войны.
И женщины приходят по ошибке.


* * *

Полным светом распустится Вега.
В детских снах загорится окно.
И на ветер наткнётся с разбега
заплутавшее птичье звено.
Между веток заплещется воздух.
Из пригоршни прольётся вода.
И качнутся в подвешенных гнёздах,
засыпая, птенец и звезда.
А наутро просторно и чисто,
и глядится за пять деревень,
где стоит, молодой и плечистый,
на побывку отпущенный день.
Гуси-лебеди, павы-гулёны!
Что так нежностью сердце болит?
Что так ветер, большой и зелёный,
занавеску в окне шевелит?


* * *

Я живу, я зову, я ложусь на траву.
Поднимите меня, мне летается!
Вот сейчас разбегусь, тяжело, словно гусь…
Ах, как солнце по горлу катается!
У меня вся родня гоношистей меня.
А какие, скажу вам, племянники!
Пляшут, песни поют и уют создают,
да жуют ставропольские пряники.
До того хорошо! Только будет лучшей –
будет синее и с позолотою.
Я совсем не спешу и на время грешу…

А куда мне спешить, косоротое?


* * *

Семь книг я написал, пытаясь разобраться,
зачем я на земле. Я не был в них умней
других, писавших книги. Только я
в них не учил, как жить – я этого не знаю.
Я там писал, как нашатырный воздух
мне достаёт дыханием до горла,
как ахает от взрывов наш карьер,
летит, пыля позёмкой, электричка
и плачет женщина счастливыми слезами,
не выдержав превратностей любви.
Короче, я писал о мелочах –
о том, что каждый знает от рожденья...
Но всё-таки зачем я на земле?
Я этого не знал и не узнаю.
Скорей всего, чтоб дописать стихи
и в тамбуре, на запотевших стёклах
поспешным пальцем вывести кружок,
две точки и улыбку (нос не нужен),
придумать жизнь, потом прожить ее.
А женщина, что плакала от счастья,
в ней будет возвращаться, возвращаться...
И вытирать намокшие глаза.


* * *

Капал реденький дождишко.
Дело двигалось ко сну.
День был долгий, но не слишком:
ростом в среднюю сосну.

Что-то вроде намечалось,
жалко – не произошло.
На верёвочке качалось
двадцать первое число.

Двадцать первое-второе.
Двадцать что-то или как.
День валялся под горою,
к удивлению зевак.

Не крутило, не вертело,
не фортунило ему.
Видно, тело не хотело
никуда и ни к кому.


* * *

Рыбы падают с неба в окно.
Пахнет хлебом из Божьего дома.
За окошком тепло и темно.
И опять на земле незнакомо.
Мне душа моя стала мала,
источилась от детской печали.
Побыла, пожила-попила…
И горюнится, словно вначале.
Но на взмах, на движенье руки –
всё возможно и всё выполнимо.
И пестрят над Окой мотыльки.
И дорога проносится мимо.
С новым хлебом, родные места!
По ночам тяжелы звездопады
километрах, наверное, в ста,
высоко, у небесной ограды.


* * *

Творец, запомни нас вот в эту среду,
в Медовый Спас, в четырнадцать часов:
мы тут с женой готовимся к обеду,
и я раздет, как дачник, до трусов.
Запомни без особенной причины
и ничего от этого не ждя.
Мы режем хлеб, едим рулет ветчинный
и слышим рокот раннего дождя.
Запомни нас без повода и смысла,
(хотя у нас и то, и это есть),
а потому, что радуг коромысла
всё так же будут через пойму лезть.
И тот же день над нами веселится,
и то же солнце голову печёт.
...Но нет у Бога памяти на лица:
ведь он привык вести на души счёт.

Купить в интернет-магазинах: