Корнель П.

Сид: Трагедия в стихах в пяти актах / Пер. с  франц. и примеч. В. Шершеневича / Подг. текста и послесл. В. А. Дроздкова. – М.: Водолей, 2016. – 240 с.

ISBN 978–5–91763–316–9

Трагедия (трагикомедия) «Сид» знаменитого французского поэта и драматурга Пьера Корнеля (1606–1684) не однажды, начиная с XVIII века, привлекала внимание русских переводчиков. Перевод, выполненный талантливым поэтом Серебряного века Вадимом Шершеневичем, был в 1937 году безосновательно отклонен советскими издателями. Подвергшийся им доработке в течение последующих лет, этот перевод может со всей очевидностью представить интерес для современного читателя. Первая публикация его приурочена к юбилейной дате – 410-летию со дня рождения П. Корнеля.



ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

 

Моя работа над переводом «Сида», начатая в 1936 году, явилась в некотором роде юбилейной, так как ровно триста лет отделяет этот перевод от времени написания неподражаемого оригинала П. Корнелем.
Если всем известна пословица: «прекрасно, как Сид», то, тем не менее, в мировой драматургии и поэзии нетрудно отыскать ряд произведений, не менее прекрасных, чем «Сид».
И если мой выбор все-таки остановился именно на «Сиде», то это не случайно. Я постараюсь кратко объяснить те причины, которые натолкнули меня на этот выбор.
Сид – это прежде всего народный герой, и притом испанский народный герой. Пускай у Корнеля он в значительной степени одет во французские одежды с несколько греческим покроем, но, тем не менее, Корнель довольно слепо следовал тому, что дали ему испанские легенды и предания. В этих преданиях Сид, конечно, сильно облагорожен. Это не Сид исторический, а Сид легендарный. Тот Сид, которым его хотел видеть испанский народ, совершенно отделив этот рисунок от образа дон Родриго (или дон Руи) Диаса из Вивара <исп. Rodrigo Diaz de Vivar>, который жил с 1040 по 1099 год.
Предания забыли те жестокости и зверства, которыми сопровождались авантюрные походы Кампеадора, прозванного «Сидом». Но народ запомнил и превознес в своих сказаньях те положительные черты, которыми он наградил своего национального героя.
Эти черты – благородство, геройство, доблесть, воля к победе, преклонение перед долгом (пусть даже понятым в тех традициях, которые были в тот рыцарский период), – еще более усиленные и возвышенные темпераментом гения Корнеля, близки и нам. Эти черты мы радостно видим в наших предках, в истории нашей родины, и хотим их видеть в наших детях.
Но не только со стороны содержания привлекал «Сид» внимание читателей. Будучи одним из самых ярких образцов напряженнейших столкновений между любовью и долгом, «Сид» явился и неким водоразделом, от которого необходимо начинать летоисчисление классицизма. Мне кажется глубоко неверной попытка отнести Корнеля к представителям романтического толка. На такую точку зрения встают критики, смущенные пафосом Корнеля и его умением наградить своего героя почти доведенными до абсурда положительными качествами.
Но еще более непростительную ошибку делают те, кто, как, напр<имер>, автор статьи о Корнеле в «Литературной энциклопедии» <Т. 5. – М., 1931. Стб. 480>, умудряется наградить Корнеля постыдным званием «буржуазного натуралиста», очевидно, предполагая, что это похвала Корнелю.
Уже одно старинное выражение, что «Корнель рисует людей такими, какими они должны были бы быть, а Расин – такими, каковы они в действительности», выражение, повторяю, старинное, но, тем не менее, правильное, должно было бы заставить критика призадуматься над «натурализмом» Корнеля. Хорош натуралист, рисующий не существующее, а долженствующее существовать!
«Сид» является одновременно и образцом литературного произведения, и образцом чисто сценического, и даже трудно определить: что в нем преобладает? Этим и объясняется то, что на протяжении трех столетий он был и любимой книгой, и любимым спектаклем.
«Сиду», удостоенному высоких похвал такого придирчивого критика, как Вольтер, «Сиду», неоднократно превознесенному таким разборчивым поэтом, как Пушкин, «Сиду», переведенному, кажется, на все языки мира, – этому «Сиду» положительно не повезло у нас.
Нам известно существование четырех переводов «Сида»: Княжнина (1779 г.), Катенина (1822), – отмеченного Пушкиным и пропущенного в той же «Литературной Энциклопедии» (кстати, этот перевод пропущен и в Брокгаузовской Энциклопедии), – Барышева (1881) и, наконец, Лихачева (1891).
Четыре перевода против 14 на немецкий!
Обращаясь к самим переводам, мы должны отметить, что перевод Княжнина очень близок по содержанию, но очень тяжел по форме; перевод Катенина – это скорее переделка Корнеля; перевод Барышева мне, к сожалению, не известен, зато перевод Лихачева – это верх издевательства над Корнелем.
Перевести Корнеля нерифмованным пятистопным ямбом, с чисто бальмонтовской непринужденностью увеличить количество строк почти на треть, испестрить перевод «голубками» в обращении Родриго к Химене, вставить десятки ультрарусских выражений и вдобавок очень далеко отойти и от корнелевского содержания, и от корнелевского тона – это ли не преступление перед французским классиком?! И что, кроме недоумения, может вызвать оценка Ю. Данилиным <автором статьи в «Литературной энциклопедии»> этого перевода как «лучшего».
Приступая к новому переводу «Сида», переводчик должен был очень четко определить те обязательные положения, от которых он не должен отступать.
Близость к подлиннику – это, конечно, первое и неотъемлемое, что требуется от переводчика. Насколько это требование выполнено, – труднее всего, конечно, судить самому переводчику.
Но помимо того, что сказал Корнель, важно (и, может быть, не менее важно!) – как он это сказал.
И в области формы есть ряд положений, которые могут разрешаться только одним способом. К таким положениям относится, напр<имер>, вопрос о размере. Совершенно ясно, что переводить можно только размером подлинника, т.е. в данном случае александрийским стихом, с его обязательной цезурой и попарным (смежным) чередованием рифм.
Значительно труднее обстоит вопрос с самой рифмой. Конечно, со времени Корнеля техника стиха ушла необычайно далеко, и сам Корнель, вероятно, пришел бы в ужас от тех рифм, которые нам уже кажутся трафаретными и которые для Корнеля были бы слишком смелыми.
Корнель, как и Мольер, как и ряд других классиков, писал сравнительно трафаретными рифмами, не брезгуя глагольными (а иногда даже злоупотребляя ими). Традиция того времени требовала, чтоб слушатель (или читатель) мог сам догадаться: какое слово будет зарифмовано с уже прозвучавшим. Этот прием с предельной четкостью раскрыт Пушкиным в строках:

И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)

Хороший тон того времени требовал от поэта-драматурга, чтоб на десятки банальных, точнее – обычных рифм, – поэт лишь изредка блеснул какой-то новой, необычной.
Имея полную возможность применить в данном переводе все те изысканные манеры рифмовки, которыми нас снабдил опыт поэтов двадцатого века, я всё же счел более правильным, более подлежащим для перевода Корнеля, – пойти за духом рифм подлинника и не увлекаться новизною рифм. Я также не уклонялся от глагольных рифм, хотя «гнушался» ими всё же в большей степени, чем тот, кого я переводил.
Также труден был вопрос о языке, о лексиконе, которым может пользоваться переводчик Корнеля. Нам казалось, что необходимо переводить Корнеля языком русской трагедии эпохи ее возникновения, языком предпушкинской эпохи, языком XVIII-го века, полагая, что русский язык XVIII-го века в истории поэзии приблизительно соответствует языку XVII-го века французской поэзии.
Возможно, что найдутся люди, которые восстанут против этой концепции и будут считать ее неверной. Эти люди будут требовать почти современного языка, базируясь на том, что нам нужен перевод для 20-го века, а таковой должен быть сделан именно и только языком 20-го века.
Эта точка зрения привлекательна (кстати, для современного переводчика эта задача более близкая и легкая, чем поставленная нами) по своей кажущейся логичности, но она глубоко порочна по своей природе. Дело в том, что с лексиконом, с оборотами, с выбором выражений тесно связан тонус поэзии (так же, как, скажем, состав оркестра с методами оркестровки). Та приподнятость, тот пафос, тот «клич на котурнах», который составляет особенность французской поэзии эпохи Корнеля (да, наконец, и целый ряд его ныне ставших абсолютными архаизмами выражений), требует и совершенно иного лексикона, чем, допустим, перевод поэтов «проклятых». Как нельзя переоркестровать Моцарта на состав джаза (конечно, не страшась уничтожить весь «моцартизм»), так нельзя переводить Корнеля разговорным языком наших дней.
Некоторая старомодность оборотов, некоторое количество «славянизмов» (вроде «длань» вместо «рука» или «глава» вместо «голова») употребляются в данной работе совершенно сознательно и преследуют цель придать характер той торжественности речи, ее отрыва от «каждодневного», который так свойственен Корнелю.
К счастью, точка зрения, с которой мы здесь полемизируем, не находит большого числа защитников, а этим немногочисленным сторонникам «современизации» во что бы то ни стало – я рекомендую сличить хотя бы переводы того же Бальмонта из разных поэтов и разрешить один вопрос: не потому ли все эти переводы и переводимые поэты так похожи друг на друга и никак не похожи на оригинал, что переводчик пользовался всегда одною и тою же грамматикой и одним и тем же лексиконом. Совершенно обратное мы видим хотя бы в переводах Сологубом Верлена, где Сологуб сумел забыть свой язык и нашел «жаргон», поэтический жаргон Верлена, и тем дал возможность нам прочесть Верлена по-русски.
Наконец, последний вопрос, который я хотел бы здесь осветить, – это вопрос о транскрипции имен.
Придерживаться ли испанской произносимости «Гомец», «Диего» и т.д. или же французской «Гомéс», «Диег» и т.д.
В своих теоретических высказываниях о переводах В. Я. Брюсов всегда настаивал (чему он не всегда сам следовал в своих практических работах) на рабском сохранении произносимости имен собственных так, как они произносились на том языке, с которого сделан перевод. Так, он возражал против «Юпитера», утверждая, что ударение дóлжно ставить на первом слоге, и т.д.
Нам казалось, что это требование правильно только в теории, на практике же оно создает некоторую неловкость для уха. Поэтому в данном переводе я следовал традиции обычности этих имен, а отнюдь не их галлицизации.
Я не берусь утверждать, что все задачи, поставленные мною перед собой, выполнены точно. Во всяком случае, в соответствии с теми установками, которые я здесь разбирал, я старался по возможности приблизить эту работу к оригиналу и по форме, и по содержанию, не мысля, однако, ни в какой мере сравниться с тем очарованием, которое дает чтение подлинника. Всякая попытка перевода – это всегда попытка испортить оригинал, и высшей целью переводчика является испортить как можно меньше.
Мы сочли нужным приложить к «Сиду» перевод предисловия, написанного к «Сиду» Вольтером, так как наши литературоведы, и дореволюционные и теперешние, слишком часто цитируют это предисловие без указания источника. Кроме того, в этом предисловии есть ряд мыслей, если и не всегда верных, то достаточно интересных, и мы считали своим долгом познакомить с ними нашего читателя.
Перевод сделан (указываю это, так как в «Сиде» есть ряд разночтений и вариантов сцен, а также добавлений и купюр) с издания Корнеля бр<атьев> Гарнье.

Переводчик


АКТ ПЕРВЫЙ

 

ЯВЛЕНИЕ 1

Химена и Эльвира


ХИМЕНА
Ты только правду мне, Эльвира, доложила
И ничего из слов отца не утаила?

ЭЛЬВИРА
Я очарована всем помыслом моим:
Отцом Родриго чтим, как вами он любим.
Коль верно мной в душе его ответ прочитан,
Ответить вам на страсть Родриго повелит он!

ХИМЕНА
О, повтори, прошу, рассказ скорее свой!
Откуда ты взяла, что хвалит выбор мой?
Могу ль надеяться? О, повтори мне снова!
Отрадно без конца внимать ту радость слова!
Боишься ль ты огню любви наобещать
Свободу сладкую при свете дня блистать?
Что отвечал отец на тайную интригу?
И как вели себя Дон Санчо и Родриго?
Ты не дала ль понять, что ближе и милей
Из двух возлюбленных один душе моей?

ЭЛЬВИРА
Нет! Хладнокровной я изображала душу,
Что, не суля ничто, надежды не разруша,
Ни строгость лишнюю, ни нежность не тая,
Приказа ждет отца: кого избрать в мужья?
И страх почтительный ваш графу был приятен,
Что взглядом и лицом тотчас мне дал понять он.
И чтоб закончить мне полнее тот рассказ,
Вот что сказал, спеша, о них он и о вас:
«Должна избрать из них, ее достойных, в коих
Кровь знатная течет и храбрая в обоих;
Они юны, но есть у них в огне зрачков
Блеск добродетели прекрасных их отцов.
Родриго обликом, что полон превосходства,
Являет образец высокий благородства;
Из рода он того, где храбрым счета нет
И где рождаются для лавров и побед.
Да! В доблести отец не ведал прежде равных,
Пока он был силен, – славнейшим был из славных,
И подвиг лоб его морщинами изрыл.
Морщины нам твердят, каким он прежде был.
И доблести отца я в сыне различаю, –
Пусть любит дочь его, мне этим угождая».
И он пошел в совет назначенный, и речь
Свою, едва начав, он должен был пресечь.
Из тех немногих слов я вижу, что решенье,
Кого из двух избрать, он принял, без сомненья.
Обязан сыну дать наставника король;
Лишь вашего отца достойна эта роль!
И выбор явствует: он мужеством гордится,
И нечего ему соперников страшиться:
О, здесь по доблести с ним некого сравнить!
В законном чаяньи – соперникам не быть!
Родриго своего отца просил, с совета
Идя домой, молить у графа свадьбы этой.
Судите сами вы: замедлится ли он
И будет ли восторг ваш удовлетворен!

ХИМЕНА
Мне кажется, душа, в тревожном беспокойстве,
Прочь гонит радости в смятеньи и в расстройстве.
Единый может миг всё изменить кругом!
Страшусь несчастья я в великом счастьи том!

ЭЛЬВИРА
Минуют счастливо все ваши опасенья!

ХИМЕНА
Что б ни было, – пойдем! Мы будем ждать решенья!



ЯВЛЕНИЕ 2

Инфанта, Леонора, Паж.


ИНФАНТА
Паж! Известить велю Химену, что она,
Чтоб нынче мне предстать, – так медлить не должна!
Что эта лень ее нам дружбу омрачает!

(Паж уходит.)

ЛЕОНОРА
Желание одно вас каждый день терзает.
Вас в разговоре с ней день каждый вижу вновь.
Хотите вы узнать всё про ее любовь!

ИНФАНТА
Тому причина есть! Не я ли принуждала
Ее стрелу познать, что в сердце ей попала?!
Родриго ей любим; при помощи моей
Родриго победил пренебреженье к ней.
И мне, создавшей тем влюбленным двум тенета,
Мне хочется, чтоб их окончилась забота.

ЛЕОНОРА
И всё же, хоть у них успехи хороши,
У вас видна печаль чрезмерная души!
Любовь, что дарует двоим им утешенье,
Вселяет в душу вам глубокое мученье.
К влюбленным этим ряд участливых забот,
Им счастие неся, несчастье вам несет.
Нескромной стала я и далеко зашла я!

ИНФАНТА
Мою скрываю скорбь, ее усугубляя.
О, слушай, выслушай, как я борюсь с собой,
Как добродетели порыв презрела свой!
Любовь всегда тиран! Никто не пощажен ей!
Прекрасный юноша, мной отданный влюбленный,
Любим мной!

ЛЕОНОРА
Он любим?

ИНФАНТА
Вот сердце! Как оно
Дрожит при имени того, кем сражено!
Как чувствует его!

ЛЕОНОРА
Простите, перед вами
Я непочтительна, то осуждая пламя!
Инфанте так себя возможно ль позабыть?
Простого юношу вглубь сердца допустить?
Что скажет наш король? Что скажет вся Кастилья?
Иль чья вы дочь, уже и это позабыли?

ИНФАНТА
Я помню и скорей всю кровь свою пролью,
Но не унижу я честь знатную свою!
Могла б ответить я: одна отвага властна
И вправе порождать любовь в душе прекрасной!
И если б страсть себя хотела оправдать,
Примеры славные нетрудно б ей сыскать!
Но раз о чести речь, я их искать не смею.
Пускай любовь сильна, но мужество сильнее.
Да! Дочь я короля! И я должна решить,
Что мужем лишь король моим достоин быть!
Увидев, что душа изнемогла в страданьи,
Сама то отдала, что взять не в состояньи.
Вместо себя ему Химену отдаю.
Я в них зажгла любовь, чтоб потушить свою.
О, не дивись тому, что так душа страдает,
Что с нетерпением их брака ожидает!
Ты видишь, от чего зависит мой покой!
Коль страсть надеется, – ей смерть в надежде той!
Страсть меркнет, как огонь, коль нет ему питанья!
И если вопреки любовному страданью
Химену назовут Родриговой женой, –
В тот час надежде – смерть, и ум воскреснет мой!
Невыразимо я страдаю и тоскую,
До брака разлюбить Родриго не могу я.
Желая потерять, – с тоской теряю я,
И в том берет исток скорбь тайная моя.
Я в горести своей прекрасно замечаю:
Любовь велит вздыхать о том, что презираю.
Две части разные я чувствую во мне:
Ты, мужество, сильно, но, сердце, ты – в огне.
О, брак тот роковой! Боясь, его желаю,
Неполной радостью его воображаю.
Любовь и честь моя равно пленяют так,
Что всё равно умру – свершится, нет ли брак.

ЛЕОНОРА
Что после этого сказать я в состояньи?
Лишь с вами заодно могу я слать вздыханья!
Пусть порицала вас, но ныне жалость есть.
И так как в сладком зле и жгучем ваша честь,
Отвергнувши порыв и злое обаянье,
Преодолела мощь и зла очарованье, –
То будет и покой рассудку возвращен!
Тому порукой честь и времени закон.
Внимайте небесам. Они так правосудны,
Что не оставят честь надолго в муке трудной!

ИНФАНТА
Надеюсь потерять надежду навсегда.

ПАЖ (входя)
Как был приказ, идет Химена к вам сюда!

ИНФАНТА (Леоноре)
Начни с ней разговор ты в этой галерее.

ЛЕОНОРА
А вы останетесь одна с мечтой своею?

ИНФАНТА
О нет! Хочу, забыв печаль, что тяготит,
Всем обликом своим принять спокойный вид.
Я вслед иду!
Мой Бог! Как помощи я жажду!
Ты положи предел тех мук, от коих стражду!
Иль честь мне укрепи, иль укрепи покой!
Ах, радости ищу я в радости чужой!
Нам важны всем троим те узы Гименея!
Иль сердцу силу дай! Иль брак сверши скорее!
В супружеских цепях влюбленных двух сердец –
Моим мучениям, моим цепям конец!
Но я замедлилась! Теперь идем к Химене
И разговором с ней утешим огорченья!

 


ВЛАДИМИР ДРОЗДКОВ

«ЮБИЛЕЙ “СИДА” НЕЛЬЗЯ НИ ОТОДВИНУТЬ, НИ ПРОЙТИ МОЛЧАНИЕМ…»

 

«Рыться в книгах» – любимое занятие многих, включая и автора этих строк. Особенно интересным и интригующим оно становится, когда в руках оказываются книги из личной библиотеки писателя или поэта, где на полях страниц встречаются их пометы. О многом могут свидетельствовать подчеркивания, вопросы, восклицания, замечания по поводу прочитанного как с одобрением, так и неприятием отдельных фрагментов текста и даже всей книги. Как-то, в очередной раз перебирая книги личной библиотеки поэта Вадима Шершеневича, я обратил внимание на тоненькую книжку, менее ста страниц: Корнель Пьер. Сид: Трагикомедия: 1636 / Перевод М. Лозинского. – Л., М.: Искусство, 1938.
Еще ни разу мне не попадалась книга, где я встретил бы такое количества помет и замечаний. Достаточно для примера посмотреть на три следующие друг за другом и представленные далее страницы текста «Сида» с маргиналиями Шершеневича. Реакция его на выход перевода знаменитой пьесы П. Корнеля меня удивила и заинтриговала. М. Л. Лозинский был признанным мастером перевода, его творчество высоко ценили Блок, Гумилев и Ахматова. К этому времени он был широко известен читающей публике как автор великолепных переводов с английского, испанского, итальянского, немецкого, французского, армянского языков и даже фарси. С января 1936 года Лозинский работал над переводом рифмованных терцин «Божественной комедии» Данте Алигьери, главного труда жизни, и ровно через два года закончил перевод «Ада», и при этом, оказывается, параллельно завершил работу над переводами комедии Лопе де Вега «Собака на сене» и трагикомедии П. Корнеля «Сид» (оба произведения вышли в свет в издательстве «Искусство» в 1938 году).


<………>


Выход в свет в издательстве «Искусство» в ноябре 1938 г. перевода М. Лозинского трагикомедии «Сид» окончательно доказал Шершеневичу существование против него заговора чиновников от литературы, которые в течение нескольких лет продолжающейся травли поэта всеми возможными средствами препятствовали печатанию его переводов. Обида усугублялась еще и тем, что его работа над переводом «Сида» сопровождалась изучением огромного массива французских текстов, посвященных этому произведению. Переводчик скрупулезно проанализировал дискуссию, которую вокруг него десятилетиями вели критики, драматурги, писатели, прочитал большое число предисловий, сопровождавших многочисленные издания «Сида», а одно из них, великого Вольтера, перевел для готовящейся своей публикации. Шершеневич написал обстоятельный комментарий к тексту трагикомедии Корнеля, показавший насколько глубоко он погрузился в тему.
Задетый обидой, на грани эмоционального срыва он пишет 27 ноября 1938 года письмо в высшую инстанцию – ЦК ВКП(б), Отдел культурно-просветительной работы. Он целиком посвятил его своей переводческой деятельности последних пяти лет. Из письма далее приводится лишь текст, связанный с переводом «Сида»:
«27 лет я работаю в литературе, и, вероятно, уже немного времени мне осталось работать. И вот сейчас, когда мне стало невыносимо трудно работать, когда я не в состоянии подойти к письменному столу, – я решил, наконец, обратиться к Вам за помощью и советом <…>.
Я перевел “Сида” Корнеля. Перевод заслужил письменного одобрения ряда профессоров (Шенгели, Волькенштейна и т. д.). Прочитанный во Всероссийском Театральном Обществе и Союзе Советских Писателей, он вызвал всеобщее одобрение, и эти отзывы имеют стенограммы.
Но Гослитиздат не стал печатать “Сида”, говоря, что это, как пьеса, компетенция издательства “Искусство”; а “Искусство” не стало печатать, так как, по их мнению, это пьеса литературного характера и должен издавать Гослитиздат. Когда я стал настаивать, то наскоро был сфабрикован отрицательный отзыв, резко разошедшийся со всеми отзывами специалистов.
Но я не прекратил работы над “Сидом”, полагая, что всякая добросовестная работа пригодится в Советском Союзе. Я делал новые и новые варианты перевода, я улучшил старую работу, я написал десятки научных комментариев к “Сиду”.
И вдруг на днях я вижу “Сида”, изданного в другом переводе тем же издательством “Искусство”! Не отрицая за кем-либо право переводить “Сида”, я был поражен: почему же было так грубо отказано в праве на издание мне, даже несмотря на поддержку Союза Писателей <…>.
И, как это ни странно, работы, которые я делаю и делал сплеча, без любви, выезжая на одной технике, все это немедленно было реализовано. А то, что сделано “не за страх, а за совесть”, – все это заполняет ящики моего стола. И мне становится противно подходить к этому столу, потому что я чувствую, как от моих неиспользованных работ поднимается чуть ли не трупный запах».
Таким образом, 300-летний юбилей издания гениального произведения П. Корнеля «Сид» был с опозданием на год (в 1938 г.) отмечен выходом в свет перевода этой трагикомедии, выполненного М. Л. Лозинским. Чиновники от литературы сделали все, чтобы неугодный им инициатор празднования этого юбилея, подготовивший к изданию свой перевод «Сида» еще в 1937 году, В. Г. Шершеневич остался не у дел. Перед самым нападением на СССР фашистской Германии поэт передал в Кабинет зарубежной драматургии ВТО шесть своих переводов пьес французских драматургов. Среди них была и одетая в переплет машинопись трагикомедии «Сид». Затем как дар Шершеневича 4 июня 1942 года все его переводы были переданы в Центральную научную библиотеку Союза театральных деятелей РФ.
Публикация «Сида» Пьера Корнеля в переводе Шершеневича не только поможет восстановить историческую объективность, но и станет органичным дополнением ранее изданных его переводов – книги Шарля Бодлера «Цветы зла» (2007 и 2009) и сборника Эвариста Парни «Стихотворения. Война богов» (2016).

 

* * *

 

Основой для публикации трагикомедии П. Корнеля «Сид» в переводе Вадима Шершеневича послужили машинописные тексты с его правкой, хранящиеся в РГАЛИ (Ф. 2145. Оп. 1. Ед. хр. 48 и 49) и в частном собрании (Москва). Составитель благодарит В. Резвого и С. Нещеретова, прочитавших работу и поделившихся ценными замечаниями и дополнениями.

Купить в интернет-магазинах: