Кекова С.В.

Нездешний гость: Стихотворения. – М.: Водолей, 2016. – 184 с.

ISBN 978–5–91763–310–7

В новую книгу Светланы Кековой вошли как стихи прошлых лет, так и новые стихотворения. Лирический и метафизический сюжет книги построен на погружении человеческой жизни в священную реальность. Благодаря этому самые простые вещи и явления открывают своё истинное значение, время и пространство преображаются, становясь образом вечности, а жизненный путь осознаётся как путь домой.

 

 

ВОЗВРАЩЕHИЕ

1.


Со мной ведется тайная игра:
сидит пчела на кончике пера,
а на плече тоскует Филомела,
и к Магомету движется гора
для приобщенья к теплым тайным тела.
Вот дерево растет. На нем – омела
в короне ягод белых. И кора
землею стала. Если б я умела
жизнь поглощать, как черная дыра,
я б выросла, и сделалась стара,
и потеряла все, что я имела,
и гладила бы дерево, как тело
усталое вдоль нежного ствола.

2.

Хвала ветвям и листьям, и хвала
худым корням, бредущим по дороге
с упрямством деревенского вола
к худой реке, чьи берега пологи;
в реке вода танцует, как юла,
уничтожая плоть свою в итоге
движений безрассудных. Так смела
и я была когда-то – я спала,
вокруг меня соединялись слоги
в слова простые, и объятий мгла
произрастала в слове и цвела.
Во сне я слову поклонилась в ноги.

3.

Все, что хранится в мертвом бычьем роге
и в крохотном растительном ларце,
и в бабочке – печальной недотроге,
в ее летящем маленьком лице,
и в голубе, лежащем на пороге,
в шкатулке мака, в вести об отце,
идущем по сияющей дороге,
все, что зажато в Божией руце,
печатью состраданья и тревоги
отмечено. Так в жертвенном тельце
играет кровь. Но он уже в конце
пути – он у подножия тревоги.

4.

Вот так и мы вернулись в отчий дом,
прошли сквозь нас неведомые воды,
но раны их не затянулись льдом
и не погибли ангелы свободы,
и тот, кто вел меня, – тот мной ведом.
Мы миновали горные породы
внутри пещер раскатистых, как гром,
нас провожали сойки и удоды
и цапли. Нам скворцы читали оды.
Но, как приставший к берегу паром,
в молчанье дня остановились годы.

5.

И нашим детям ведом тайный стыд,
то накопленье первобытной тяги,
с которой тела обнищавший скит
стоит, сутулясь, у подножья влаги.
Его душа не плачет и не спит,
не просит смерти в приступе отваги,
но, словно скальд, в сетях беззвучной саги
запутавшийся, падает на щит,
и белые выбрасывает флаги,
и оставляет слово на бумаге,
как сладкие горошины лущит.

6.

И ты, мой брат, не помнящий родства,
ко мне вернулся, но играешь в прятки –
так ангел накануне Рождества
на бедном платье расправляет складки.
Любви вредит избыток мастерства,
любовь не крест, а только тень креста,
и в воздухе колеблется листва,
плывут ее телесные остатки
в бессмертное томленье вещества,
и губы листьев холодны и сладки.

7.

И губы листьев холодны и сладки,
как холодны и сладки облака,
они плывут, их память коротка,
их не томят земные неполадки,
на мельнице рассыпана мука,
и улей спит внутри пчелиной матки,
и знания чудесные зачатки
в себе скрывает дерева рука,
и из молчанья, как из тайника,
нам явлен мир подобием загадки
в непостижимой маске языка.


* * *

...Адама охватило ликованье,
когда он Книгу Бытия прочёл.
Он ввёл в простую ткань существованья,
а, может быть, и в ткань повествованья
фрагмент из жизни медоносных пчёл.

Предмет и слово были для Адама
единой сутью. Он не различал
двух планов жизни, двух её начал,
тревожных и простых, как звук тамтама.
Адам следил за тем, как из дупла
таинственные пчёлы вылетали,
рассматривал какие-то детали,
которыми украшена пчела:
вот усики, вот лапки, вот крыла,
вот хоботок подвижный – и так дале.

Роились непонятные слова
вокруг Адама; жалили, жужжали,
но каменные ждали их скрижали –
там, на Синае, в глубине времён,
где он, Адам, грехом своим пленённый,
был смертным мёдом жизни опьянён...


ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ

1.

Объятья были пылки… Но в море – посмотри –
качаются бутылки с записками внутри.

А те, кто их писали, лежат в дому костей
и ждут, чтоб их спасали от их былых страстей.

Любовь на брачном ложе палит таким огнём,
что мы с тобою тоже объятья разомкнём.

Шумят платанов кроны, всю ночь гудит прибой,
и раздаются стоны из бездны голубой.


2.

Неужели, о Боже, это видела я –
солнце, брачное ложе, золотая ладья?

И солёные волны за высокой кормой,
и в хитоне просторном ты, возлюбленный мой.

Тех, кто молод и беден, не пускай на порог:
плод познания съеден, как творожный сырок.

Ночью тёмной листвою шелестит кипарис…
Оглянись!
Я не стою даже кожаных риз.


3.

Плода запретного вкушение,
Тоска, и мука, и вина…
Обломки кораблекрушения
На берег вынесет волна  –

Ковры, торшеры, кресла дачные,
Цветастые половики,
Размокшие контракты брачные
И тени рыб со дна реки.

И жёны, бытия виновницы,
Чтоб завести в домах уют,
Из листьев мяты и смоковницы
Своим мужьям одежду шьют.


* * *

...и ангел с мечом огневидным не явлен,
и страж у сердечных ворот не поставлен,
не куплены свечи для праздника речи,
но листья целуют усталые плечи,

остались планеты на старых орбитах,
вода серебрится в стаканах разбитых,
в воде серебристой дробится луна.
Несчастная Ева осталась одна.

Дробится луна, отражаясь в осколках,
пылится посуда на каменных полках…

Как тянет из комнаты запахом пряным!
Мы будем следить за безумным Адамом:

воздушную он разрывает завесу,
бежит, задыхаясь, по темному лесу,
слова – как вода на его языке,
бесшумные рыбы плывут по реке.

Еще не явился в печали и гневе
Господь Вседержитель Адаму и Еве,
и ангелы меч огневидный несут:
но всё совершилось – прощенье и суд.


КОРОТКИЕ ПИСЬМА

*

Как печален жених, говорящий своей невесте:
«Уберем светильник, сияющий в темном месте,
да, во всем подобен он нашим телам и душам,
уберем светильник, случайно его потушим».
Но, почувствовав вдруг дуновенье иного ветра,
не огонь, а жизнь разгорается в стиле «ретро»,
и любовь становится просто стеклянным звуком,
а наука страсти – подобно другим наукам –
не исканье истин, а эхо имен случайных
в лабиринтах тела, в его закоулках тайных.

*

Твой случайный спутник в постели был пьян и весел.
Сеть из лунного света рыбак над водой развесил.
Как он мучил женщин, как долго он жил на свете,
чтобы тени рыб попадали в такие сети!
Утоленье жажды, томление тел бездомных
или тени птиц в бесконечных глубинах темных,
или сонмы душ, проходящих свои мытарства,
что когда-то ночью венчали тебя на царство.

*

Перед Богом мы оправдаться ничем не можем –
ни чужой любовью, ни собственным брачным ложем,
ни потоком слез на дороге пустой и пыльной,
ни зажатой в горсть материнской землей могильной.
Как младенец в чреве, в гнезде засыпает птица,
и в твоем лице проступают чужие лица.

*

Ты водой соленой во мне разжигаешь жажду.
Я ищу блаженства, но в этом блаженстве стражду.
Для страданья, впрочем, всегда остается место.
День уже обвенчан, и ночь ли – его невеста?
Их любовь связала огнем голубым и беглым,
а закат сегодня как будто подернут пеплом,
потому что, милый, надежда на рай безумна,
потому что время над миром течет бесшумно.

*

Омывают смертных струи его, потоки.
Твой жених сквозь слезы такие читает строки:
«Ключ торчит снаружи в неплотно прикрытой дверце,
дом дрожит от стужи, любовь разрывает сердце»…
Все пространство жизни пронизано этой дрожью,
откровенной ложью, надеждой на милость Божью.
По ночам глаза твои Путь отражают Млечный,
а в сосуде тела душа – как огонь увечный
или как волна, у которой изгибов много,
но она одна отражает не смерть, а Бога.


* * *

На земных поминках, на звёздной тризне
слышен плач Адама о древе жизни.

В городских кварталах, в квартирах тесных
льются реки слёз о плодах небесных.

И мечтает ветер – стратег и тактик –
донести тот стон до других галактик.

Я сквозь звуки флейты и вой тамтама
слышу тихий плач дочерей Адама,

мечет небо молнии, катит громы,
давят девы сок из пенджабской сомы,

но к чему рыдать Антигоне, Федре,
о платане, яблоне, дубе, кедре?

Да, смиритесь, смертные, с долей тяжкой.
Вьётся легкий дым над кофейной чашкой.

Только Мать Младенцу пеленки гладит,
и твердит: «Мой Сын виноград рассадит,

и его соцветия, листья, лозы
у детей Адама осушат слезы»...


* * *

Внезапно рыбы покажут спины
и вновь в морские уйдут глубины.
Держа в объятиях круг гончарный,
идёт по миру владыка глины.

Он молча мир созерцает тварный,
он слышит – поезд гремит товарный.
а в небе месяц висит двурогий.
и лист грызёт шелкопряд непарный.

Идёт по миру гончар убогий,
его, наверно, зовут Евлогий,
скрывая жизни запас недельный,
за ним шагает сосуд скудельный.

Взошёл Евлогий на холм пологий,
увидел сверху свой путь опасный –
и обнял нежно кривой, безногий
сосуд скудельный из глины красной...


* * *

В этом мире беден и случаен
Жалкий плод пяти неверных чувств.
Говорят, что хлебопашец Каин –
друг наук и сеятель искусств.

Авель мертв. Беззвучно льется время,
словно с неба – жаворонка трель.
Говорят, что Каиново семя
приручило гусли и свирель.

Важно не забвение, не память,
а уменье молча слезы лить.
То, что ночью я должна восславить,
может утром Бог испепелить.

Только  Бог – любовь, а не угроза
и спасенье от любых оков,
Только солнце алое, как роза,
смотрит из-за серых облаков.


Купить в интернет-магазинах: