Северский А.

Тридцать историй о Пробужденных. – М.: Водолей, 2016. – 488 с.

ISBN 978–5–91763–304–6

Андрей Северский ‒ автор книги стихотворений «Мост», завершающейся поэтическим манифестом, отвергающим основную тенденцию современной художественной культуры. Предлагаемая книга философских эссе ‒ новая работа А. Северского, в которой он представляет собственную мировоззренческую концепцию, доверяя читателю своих любимых героев, – тех жителей священного измерения, без свечения которых мрак сегодняшнего мира был бы нестерпим.




СОДЕРЖАНИЕ



Искусство жить (Предисловие)


Убежище – ты сам (Будда Гаутама)
Бегство патриарха (Хуэй-нэн)
Совершенная радость (Франциск Ассизский)
Меч духа (Жанна д`Арк)
Величайший в мире танцор (Чаитанья)
Соттергеймская гроза (Мартин Лютер)
Возвращение в миф (Карл Юнг)
Солнце в полночь (Якоб Бёме)
Странствие в поисках себя (Рене Декарт)
Десять бездн (Блез Паскаль)
Каталогизатор потустороннего мира (Эмануэль Сведенборг)
Непойманная бабочка (Григорий Сковорода)
Умирание как творчество (Новалис)
Империя нищего странника (Александр I Романов)
Блаженный трамплин отчаяния (Сёрен Киркегор)
Голос и перо махатм (Елена Блаватская)
Внезапное небо (Уолт Уитмен)
Возвращение распятого (Фридрих Ницше)
Любовник небесной женщины (Василий Розанов)
Рыцарь Средневековья (Павел Флоренский)
Невидимая книга (Александр Добролюбов)
Посредник (Альберт Швейцер)
Учивший тишиной (Рамана Махарши)
Узник-визионер (Даниил Андреев)
Благо текущего ручья (Джидду Кришнамурти)
«Когда вы стоите на моем пути...» (Елизавета Кузьмина-Караваева)
Заблудившийся садовник (Антуан де Сент-Экзюпери)
«Божественная техника» страдания (Симона Вейль)
На что похоже дерево? (Томас Мертон)
На пути к сверхчеловеку (Сатпрем)

 

ИСКУССТВО ЖИТЬ
Предисловие

 

Я хочу подчеркнуть, что философом является каждый человек – в каком-то затаенном уголке своей сущности.
Мераб Мамардашвили

То, что есть, – безусловно; и осознание безусловного без всякого выбора есть его раскрытие. Это раскрытие есть начало мудрости. Мудрость – суть проявления неведомого, неисчерпаемого.
Джидду Кришнамурти


1

С чего начинается философия? Для древних греков она (любовь к мудрости) начиналась с удивления, с изумленности. И не только и даже не столько красотой космоса, сколько той красотой, которую таит в себе космос человека. Сенека: «А у меня, дорогой друг, неизменно много времени отнимает само созерцание мудрости: я гляжу на нее с изумлением, словно на вселенную, которую порою вижу словно впервые». Здесь не столько мудрую сбалансированность всех бесчисленных элементов мироздания имеет в виду Сенека, сколько изумленную радость созерцать мудреца, этого прекраснейшего из всех земных цветков. Ибо если, согласно древнему афоризму, «прекрасное столь же трудно, сколь и редко», то по представлениям греков нет ничего прекраснее прекрасно прожитой или проживаемой жизни. Прекрасна жизнь, проходящая в том модусе, который изумительно точно описал в XVIII веке Уильям Блейк:

И видеть бесконечность в горстке праха,
и небо в чашечке раскрытого цветка,
и целый мир в руке держать без страха,
и плыть в мгновении как вечности река.

Здесь мы видим, как близко подходят друг к другу философ и поэт, сколь пересекаемы в них два мира, растущие из одного корня, из корня той «вечной философии», которая началась в незапамятные времена. Кстати, философы XX века часто вслушивались и в древних греков, и в Блейка. Случай Хайдеггера, написавшего о Гераклите целую книгу, а в поэзии Гёльдерлина и Рильке нашедшего многое из того, что он стремился постичь в своем движении внутри формулы «язык – дом бытия», – широко известен. Но вот менее известный Анри Бергсон: «Философия – это не построение системы, но однажды принятое решение наивно всматриваться в себя и вокруг себя». Наивно, то есть не под диктатом интеллекта, который, конечно, ничему не удивляется, но лишь горделиво самоутверждается, цинично разлагая всё на части и элементы, занимаясь лавинообразным «вскрытием» умерщвляемых в самом этом процессе объектов. Людвиг Витгенштейн писал в своем «Трактате»: «Мистично не то, как есть мир, но то, что он вообще есть». Вот эта детская изумленность важна, изумленность чем-то бесконечно корневым.
Значит, для греков истинно прекрасна даже не Афродита или Адонис, истинно прекрасен даже не тот, кто мудро мыслит, но тот, чье сердце просветлено и центрировано, промываемое той вечной энергией, которую в эти же времена в Китае называли дао. Как видим, понятие красоты совсем иное, чем у нас нынешних. Потому-то мудрец-философ был центральной фигурой общества той эпохи (не гетера, не гладиатор, не актер, не вельможа, не царь, не успешный вояка etc., как то нам сегодня преподносит кинематограф). За нищим Диогеном Синопским, жившим в бочке на афинском рынке, сказавшим однажды царствующему Александру (в ответ на предложение царя просить, чего он хочет): отойди, ты застишь мне солнце, – добровольные тайные «эккерманы» записывали реченья. Сократ, не оставивший после себя ни строки, громадно влиял на афинян именно образом своей жизни и своей смерти.
Философ становился философом не тогда, когда (как сегодня) ему давали диплом или кафедру, и не тогда, когда он издавал свои труды по философии, и даже не тогда, когда он основывал собственную «школу», а когда он делал решающий, этически рельефный жизненный выбор, избирал тип поведения, стиль жизни и неуклонно следовал ему*. Потому-то были орфики, эпикурейцы, стоики, скептики, киники, пифагорейцы и т.д., то есть цельные существа, чья жизнь была тотальным экспериментом. Потому-то когда один из них, будучи в пике зрелости, убедился, что органы чувств и главный из них, зрение, сбивают с пути истинного постижения, он выколол себе глаза.

* Сравним с жившим в XIX веке «трансценденталистом» Генри Торо, нашедшим свой центр в ритмах природы и писавшим: «Сейчас у нас есть профессора философии, но философов нет». Но почему? Потому что, по Торо, «быть философом – значит не только тонко мыслить или даже основать школу, нет, для этого надо так любить мудрость, чтобы жить по ее велениям – в простоте, независимости, великодушии и вере». Поиск мудрости в «слиянии с природой» не так наивен, как может кому-то показаться. И вообще не наивен. Вот мнение одного из мудрейших людей, обитавших на нашей планете, Майстера Экхарта: «Природу волнует не еда, питье, одежда, комфорт и все прочее, в чем нет Бога. Нравится вам это или нет, понимаете вы это или нет, – но Природа втайне пытается “взять след Бога”». Сколь изумительно это наблюдение!

Под углом зрения этой цельности/целостности можно вспомнить и знаменитое изречение Платона о том, что «философствовать – значит учиться умирать», или, в другом переводе, «философия есть упражнение в смерти». Медитирующий, размышляющий человек здесь словно бы сознательно ставит себя перед безупречным экраном смерти, так что праздномыслие и празднословие исключаются. Философствовать – это не играть словами, не тщеславиться своим интеллектом, а задавать себе (именно себе) вопросы накануне всегда, в любой момент возможной твоей (и только твоей) смерти. (Ибо с рождения мы вступаем в поток умирания, который и становится одной из составляющих нашей сущности). При действительном осознании этого, соответственно, и отбор вопросов будет происходить безошибочный.
Такое понимание существа философствования оказалось самым «бьющим в точку». С ним были согласны и эпикурейцы, и стоики, и Монтень, и Киркегор, и Лев Толстой, и Флоренский, и Хайдеггер, и Симона Вейль… И даже Хуан Матус у Кастанеды.
Разумеется, невозможно родиться мудрецом (если не считать таковым трехлетнего младенца), но мудрецом (в той или иной степени приближения к этому всегда динамическому, неравновесному состоянию) можно стать. В этом и заключается высшее из всех возможных искусство, ибо овладевший искусством жизни и есть мудрец. Для античности (как и для древнего Востока) философия как предмет внимания и заключалась в «духовных упражнениях» ради того, чтобы жить не автоматически, а сознательно – как часть космоса – и свободно, то есть действуя вне тирании массовых эмоций и ментальных эпидемий. Философия лечит душу – так они это понимали. Применяя разнообразнейшие методики, в том числе: «углубленное исследование, чтение, слушание, внимание, самообладание, безразличие к безразличным вещам, медитацию, терапию страстей, исполнение должного, бдительность ума, внимание к настоящему моменту (забвение прошлого и будущего)», планомерную подготовку души и духа к крайним ситуациям и состояниям (бедности, страданиям, смерти) и т.д.
Античная философия приглашала человека к самотрансформации. К поведенческой прежде всего. Древняя, досократическая традиция несла весть о мудрости, которая приходит не как результат количественных накоплений знаний или опыта (жизненного или мышления), а в результате внезапной перемены, внезапного озарения, подобного восточному озарению дзэнского ученика, проснувшегося от вязкого, хаотичного сна и увидевшего мир «каков он есть». Гераклит, например, сообщал, что юношей он не знал ничего, но наступил внезапный момент, после которого он уже знал всё.
Обычным людям недостает решимости. Как пишет наш русский философ Александр Дугин: «Люди мыслят спиной к Логосу, они подозревают, что, взглянув ему в лицо, они немедленно исчезнут, и этот роковой поворот станет их последним жестом. Скорее всего они правы. Но философ – тот, кто идет дальше, кто идет в противоположном от людей направлении. Он идет к центру – к ужасу. Хайдеггер говорил: “Дух – вот что по-настоящему страшно”». В этой парадоксальности и заключена тайна продвижения к анклаву мудрости, пребывающему внутри человеческого ментального сердца. Современным философам эта интуиция, к счастью, не чужда. Француз Пьер Адо: «Я думал определить философию как преображение повседневности». А вот почти романтический манифест французского философа второй половины ХХ века Ж. Фридмана: «Вершить свой полет каждый день! Пусть это будет лишь одно мгновение, пусть оно будет скоротечным, лишь бы оно было интенсивным. Каждый день – «духовное упражнение», одному или в обществе человека, который тоже хочет улучшаться… Выйти из длительности. Стараться уяснить себе свои собственные страсти… Увековечиваться, превосходя себя! Это усилие необходимо, это устремление справедливо. Многочисленны те, кто полностью поглощен активной политикой, подготовкой социальной революции. Редки, очень редки люди, которые, чтобы подготовить революцию, хотят стать достойными ее».

 

2

Другое существенное определение того, с чего начинается философия, принадлежит новоевропейской умозрительной философской школе (Гегель как ее эпицентр), оно гласит, что философия начинается с сомнения. Это и не удивительно, поскольку здесь обожествляется мышление как таковое, а ведь мысль только и делает, что сомневается во всем, проверяя и перепроверяя, соревнуясь по поводу «объективных результатов», споря и доказывая до хрипоты, создавая ревизии в виде бесчисленных каталогизаций и логистических подразделений. Становясь аппаратом рационального, холодного, бесстрастного и в этом смысле машинного мышления, философ этого типа выпускает из «бутылки сознания» джина тщеславящегося интеллекта, который пытается в виде «научной доминанты» опутать своей диктаторской и отнюдь не безобидной паутиной все сферы человеческой жизни. Совершенно не случайно эта философия, враждебная духу (ибо чисто интеллектуальный подход и экзистенциально-духовный – решительные антиподы), курирует «научно-технический прогреcс» – этого монстра, разрушившего экологическую систему того гуманитарного космоса, где человек был частью сакрального Целого. И конечно, частная жизнь, быт философа-интеллектуала и его мыслительная деятельность почти не связаны друг с другом, ибо речь здесь может идти лишь об искусстве самодостаточного мышления, о своеобразном его не ограниченном сладострастии. На кафедре философ-интеллектуал – бог и царь, живущий в ментальном дворце, властелин пространств, думиург, в частной же жизни он чаще всего рядовой обыватель, ютящийся в бытовых клише, рабствующий всем привычкам социума. Сколь это далеко от даоса Чжуан-цзы, чьи проповеди звучали непосредственно из житейско-обыденной глубины его отрешенно-деревенского бытийства.
В чисто интеллектуальном подходе к живому процессу существования фактически нет философа как человека, как радующейся и страдающей монады, но есть субъект, который, сам того не замечая, становится рабом той энергии, которая когда-то (в виде библейского змия) влила соблазн интеллектуального любопытства в первоначальное человечество (Адам и Ева), «непосредственно созерцавшее истину».
Обобщая, можно сказать, что последние тысячелетия человечество сопровождают два параллельных подхода к проблемам жизни: интеллектуальный и экзистенциальный. Второй подход есть взгляд на проблему изнутри твоего предельно личного и потому страстно-заинтересованного целостного жизнепереживания. Здесь мыслят всем психосоматическим составом, «от пяток до макушки». Здесь проживают свою смертную природу на фоне бессмертного ландшафта глубинной души.

3

Среди многих удивительных афоризмов Новалиса (грань XVIII и XIX веков) есть один, который меня в свое время особенно поразил. Звучит он так: «Философия начинается с поцелуя». Не с удивления как для древних греков и не с отчаяния как для Киркегора (Кьеркегора)*. И удивление, и отчаяние как точку отсчета, как некий толчок к работе мысли понять нетрудно. Но поцелуй?! Но разве поцелуй не есть блаженное растворение? И разве не инспирирован он иррациональным влечением? То-то и оно!! Именно так и понимал Новалис, аристократ из рода князей фон Гарденбергов, подлинное философствование: как иррациональное влечение к женственной душе Универсума, свершаемое/реализуемое в акте/актах любовного с ней единения, любовного в нее проникновения. Познание для него есть процесс тонкой метафизической эротики, свершаемый не рационально, не посредством сухого интеллекта, но посредством своеобразного наития, проникновения ментального сердца в познаваемый предмет, ибо именно в момент растворения так называемого субъекта в так называемом объекте и происходит «познавание». Акт познания всегда глубоко уникален и любовен. Это, кстати сказать, совершенно восточная методика, реализуемая в частности в дзэне и в йоге.

* В качестве прародителя экзистенциального метода мышления/жизни Киркегор исходил из убежденности, что каждый из нас, современных людей, живет в отчаянии, отнюдь, впрочем, об этом не подозревая. Редкие человеческие экземпляры, осознав фактичность своего отчаяния, делают его сознательным, а затем и инструментом самотрансформации, начиная экзистировать. О чем подробно – в пятнадцатой главе нашей книги.

Вот почему неуловимо взаимопереходны в творчестве Новалиса и в его судьбе энергии философические и энергии поэтические. Грань между подлинной философией и подлинной поэзией зыбка и достаточно условна. «Поэзия на деле есть абсолютно-реальное. Это средоточие моей философии». «Поэзия – героиня философии. Философия поднимает поэзию до основного принципа. Она помогает нам познать ценность поэзии. Философии есть теория поэзии». «Изначально когда-то поэт и жрец были одно. Однако и сегодня истинный поэт остается жрецом». То есть истинное философствование имеет еще и жреческие черты, священническую модальность. «Углубленная философия звучит как поэзия, ибо каждый зов вдаль вокален». (То есть музыкален посредством голоса). «Чем значительнее поэт, тем меньше допускает он вольностей и тем сильнее в нем философский дух». Следовательно, в великом поэте, по Новалису, не может не быть полноты философского проникновения в существо вещей. И т.д., и т.д.
Но что же было опорой такого мироощущения, его основой и фундаментом? Мистическое чувство земли, возвратное движение к тому состоянию земной природы и человечества, когда «животные, деревья и скалы разговаривали с людьми». Герой романа Новалиса «Генрих фон Офтердинген» признается: «У меня теперь такое чувство, точно они (животные, деревья и скалы. – А.С.) каждую минуту опять собираются заговорить, и я как бы ясно вижу, чтó именно они хотят мне сказать…»
Дарованная Новалису реликтовая интуиция орфического поэта-мыслителя помогла ему проникнуть в тайну того главного космического Закона, который в Индии назвали Дхармой. Речь идет о сквозном нравственном стержне Вселенной, управляющем всеми иными ее измерениями. «Кто хочет достичь ведения природы (взявшей, по слову Экхарта, «след Бога». – А.С.), пусть развивает свое нравственное чувство, пусть поступает и творит согласно благородной сущности своего внутреннего существа, и вот тогда как бы сама собой откроется перед ним природа, и он станет ее мастером…»

4

Эта интуиция роднит Новалиса не только с древнеиндийской мудростью, но и с древнегреческой и древнеегипетской тоже. Это то, что от нас сегодня ускользает, ибо тотальный эстетизм (к тому же демонического толка), в который погрузилась наша рационалистически-материалистическая культура, разрушает сам центр мировидения, делая наше зрение осколочным. Потому-то философия сегодня и в упадке. Интеллект может сколько угодно изощряться в понятийных играх, однако дальше спорта и цирка он не идет, не отвечая на запросы нашего глубинного душевного центра, нашей безмерно глубокой тоски. Потому-то сегодняшний творческий вектор истинно философских энергий склоняется к поэзии как возрождающемуся способу метафизики. В этом смысле очень важен путь Мартина Хайдеггера, этого безусловного философского гиганта ХХ века, который, начав карьеру в качестве вполне академического ученого, всё очевиднее склонялся к мифо-поэтическому волхвованию, действуя подчас на манер древнеиндийских риши, чьи глассолале-орфические мантры-исследования были одновременно и чистыми сгустками метафизической поэзии.
В 1935 году он писал: «Философствовать значит спрашивать: “Почему вообще есть Сущее, а не наоборот – Ничто?”». То есть из какой основы проистекает сущее, то бытие, которое нам дано? Почему вообще оно существует? Почему из космического Ничто явилось Нечто? С какой целью? Эти вопросы он называл глубочайшими и изначальнейшими, подчеркивая, что для религиозной веры они являются чистым безумием. Однако истинный философ, – и здесь Хайдеггер соглашается со словами Ницше, – «это человек, который постоянно переживает вещи из ряда вон выходящие, видит и слышит их, угадывает их и жаждет, грезит ими». То есть истинный философ как раз и недалек от безумца. И далее германский мастер магического этимологизирования так комментирует эти слова: «Философствовать – значит спрашивать об из ряда вон выходящем. Но поскольку это вопрошание вызывает ответный удар на себя, то из ряда вон выходит не только то, о чем спрашивается, но и само вопрошание. Это означает: данное вопрошание не валяется на дороге так, что в один прекрасный день нечаянно или по недоглядке мы натолкнемся на него. Оно не входит и в обычный распорядок повседневности так, чтобы мы принуждались к нему согласно каким-либо требованиям или, иначе, предписаниям. Данное вопрошание не относится и к сфере удовлетворения насущных потребностей. Само вопрошание выпадает из всякого рода. Оно совершается добровольно и во всей полноте и самодостаточности поставлено на таинственное основание свободы, на то, что мы назвали прыжком. Тот же Ницше говорит: “Философия – добровольная жизнь во льдах и на высокогорных вершинах…” Философствование, можем мы теперь сказать, есть из ряда вон выходящее вопрошание об из ряда вон выходящих вещах».
Но здесь-то как раз и напрашивается естественность союза поэта и мыслителя. (Ницше, кстати, и был более поэтом, чем мыслителем). И вовсе не случайно в финальной трети своего долгого пути Хайдеггер обратился к осмыслению поэтического опыта таких «жильцов высокогорных вершин» как Гёльдерлин, Тракль, Рильке (и затем, в перспективе, Целан), не только найдя их дискурс гигантски философски содержательным, но однажды дав понять, что Рильке в стихах, пожалуй, выразил многое из того, к чему он, Хайдеггер, подошел в финале своего метафизического поиска. Добавив, что некоторые свои итоги он кроме того внезапно с изумлением обнаружил в опыте дальневосточного чань/дзэн.

5

Всё это не может не наводить на оптимистический лад в смысле вполне возможного пути самотрансформации современного философствования: в направлении слияния его с корневыми путями поэзии, где пафос этических и жреческих энергий восходит к таинственному дхармическому Закону. Всё это можно толковать и как возрождение жажды трудиться, помогая душе-и-телу учиться искусству жить мудро. Особенно важному в нашу тоталитарную эпоху, когда мировая пропаганда нагло навязывает «правильно-успешное» мировоззренчески-поведенческое клише.
Признаемся, нас в нашем скромном обзоре* в первую очередь интересовало, как, в какой момент из обыкновенного человека рождается великий искатель, а затем тот, кто вдруг ощущает ноздрями аромат истины, а затем делает первый, обжигающий горло глоток чистейшей родниковой воды, вкушает неповторимый аромат... Какова отправная точка? В чем суть этого «толчка духа»? Кто его производит? Что происходит с этой энергией затем? И в то же время читатель, вероятно, убедится, как таинствен этот процесс, часто уходящий в неизрекаемый сумрак. Ведь говорил же Джон Рёскин о «суровой скрытности мудрых людей», имея в виду, что они очень часто преподносят свои открытия, глубочайшие свои мысли не в виде общедоступной помощи, а как вознаграждение, и «прежде чем позволят вам получить его, убедятся, заслуживаете вы этого или нет». А философ Людвиг Витгенштейн говорил еще круче: «Моё творчество – это в особенности то, чего я не написал». Он имел в виду, прежде всего, вещи, которые следует искать между строчками и словами в текстах его книг. А это означает, что всякое более глубокое, чем растиражированная банальность, понимание дается нам в меру личной заслуги и страсти.

* Где явно недостает многих имен, хотя бы таких, как: Платон и Плотин, Майстер Экхарт и Хуан де ла Крус, А.К. Толстой и Константин Леонтьев, Гёте и Моррис, Джон Рёскин и Лев Толстой, Франсуа Милле и Ван Гог, Лу Саломе и Эдит Штайн, Генри Торо и Ральф Эмерсон, Джозеф Конрад и Олдос Хаксли, Франц Розенцвейг и Мартин Бубер, Георгий Гурджиев и Мирча Элиаде, Михаил Пришвин и Мераб Мамардашвили, Райнер Рильке и Герман Гессе, Дайсэцу Судзуки и Китаро Нисида, Мартин Хайдеггер и Василий Налимов, Карлос Кастанеда и Тих Нат-Хан...

Купить в интернет-магазинах: