Шекспир У.

Макбет / Пер. с англ. В. Гандельсмана. – М.: Водолей, 2016. – 144 с.

ISBN 978–5–91763–302–2

«Макбет» написан предположительно между 1599 и 1606 годами. Первую попытку перевода на русский язык предпринял А. И. Тургенев в 1802 году. В дальнейшем трагедию переводили неоднократно, в том числе А. И. Кронеберг, С. М. Соловьёв, А. Д. Радлова, Б. Л. Пастернак, М. Л. Лозинский, Ю. Б. Корнеев и другие. Новый перевод В. Гандельсмана подтверждает как неисчерпаемость шекспировского текста, так и неограниченную возможность его интерпретации.




ЖЕЛАНИЕ, МЫСЛЬ И ВРЕМЯ В «МАКБЕТЕ»

1.

Счастливейший из великих поэтов, не попавшийся на удочку собственной биографии, а потому не засушенный, не завяленный и не обсиженный мухами, Шекспир, быть может, – лучший из созданных им персонажей. Парадоксальность этого первенства состоит как раз в том, что нет никакого особенного характера, нет почти ничего. Это ли не мечта многих и многих набоковых и сэлинджеров современности: выстроить крепость, спрятаться, исчезнуть, создать о себе миф... – что угодно, но не допустить сплетен, посмертного разложения своей жизни, растаскивания и прилаживания её к творчеству, попыток необъяснимое сделать объяснимым и доступным хищническому обывательскому пониманию? Шекспиру это удалось без всяких видимых усилий.
Счастливейший ещё и потому, что сказал он о себе (а значит – обо всём) больше, чем кто-либо. Для тех, кому недостаточно поэзии Шекспира и кто хочет во что бы то ни стало отыскать Шекспира «реального», некий человек, которого по странному совпадению реального с нереальным звали точно так же, написал автоэпитафию, которую я с удовольствием перевёл:

В мой гроб, во имя Господа, не лезь,
дай мне покой, мой друг, не ройся здесь.
Блажен, кто этой костью не прельстится,
а псам желаю ею подавиться.

2.

Когда-то в комментариях к роману Уильяма Фолкнера «Шум и ярость» (перевод О. П. Сороки) я прочёл цитату из «Макбета», указывающую на происхождение названия романа: «Жизнь – (...) рассказ, рассказанный кретином, полный шума и ярости, но ничего не значащий». Это было очень давно, и, конечно, такие слова должны были произвести неотразимое впечатление на молодого человека. Не говоря о самом романе, замечательном и любимом поныне. Другим сильным впечатлением был фильм Акиры Куросавы «Трон в крови», снятый по мотивам трагедии. Эти две частности в сочетании с желанием приблизиться к великим английским стихам привели меня к попытке перевести «Макбета».
Также я не взялся бы за перевод, если бы считал, что участие в соревновании с предшественниками безнадёжно (знаю переводы А. И. Кронеберга, С. М. Соловьёва, М. Л. Лозинского, Б. Л. Пастернака и Ю. Б. Корнеева; есть и другие работы, но я с ними не знаком).

3.

Я не собираюсь писать всеобъемлющее сочинение на тему «Макбета». Подобных сочинений много, и среди них есть превосходные. Но я думаю, было бы правильно высказать то, что мне особенно интересно в этой трагедии: несколько соображений, возникших по ходу работы.
«Макбет» – это история заурядного желания (помышления), от змеиного его зачаточного просверка в безвременье райского сада – через превращение желания в скоропалительную непродуманную мысль, которой дан ход, то есть через существование её во времени (а мысль и есть время), – до адского воплощения, апокалипсиса, отрубленной головы, где эта мысль зародилась, а значит – до её прекращения и конца времён в одном отдельно взятом человеческом существе.
Зеркальна по отношению к этой истории судьба нашего чтения (зеркальна – потому что к нам благосклонна): из неведения мы открываем книгу, проживаем сцену за сценой, как будто следуем из залы в залу, и наконец выходим из этого мира, прикрыв за собой декоративную дверь обложки.
Макбет и леди Макбет – чем не Адам и Ева? Счастливая пара, райский сад. Явление ведьм – чем не явление змея-искусителя или – по-другому – извилины-желания: а не стать ли мне королём? Желание заурядно, потому что, как известно, в ранце каждого солдата лежит жезл маршала, но оно получает незаурядное развитие, потому что не так уж много солдат, которые убивают этим жезлом своего повелителя. Добавим к французскому афоризму русский и чуть изменим его в угоду пьесе Шекспира: «Плоха та солдатка, которая не мечтает спать с генералом». И это уже леди с её ледяным расчётом, отнюдь не мечтой.
Что делать с промелькнувшей преступной мыслью? В одной из своих притч Франц Кафка пишет о герое: «Уж раз того однажды стали мучить такие мысли, могут ли они когда-нибудь развеяться совсем?» «Макбет», повторяю, – это история и исследование природы желания, это история о подмене желания непродуманной мыслью (то есть отсутствием мысли), о том, как безмысленное действие развивается по своим безумно множащимся законам и порождает (когда ничего уже сделать нельзя, поскольку стихии бездумного действия дан ход) вполне незаурядную рефлексию, которую если и не отождествить с раскаянием, то с наказанием, кармой – очень легко.
Потому и Куросаве близок этот сюжет, что буддийская идея о разрушительной силе непродуманного желания (а продуманного и не бывает, мысль способна разрушить любое желание) была ему родной. 
Какое получит продолжение эта мысль и получит ли? Зависит от человеческого материала.
Банко её не принимает и страшится, что она пойдёт в обход и пролезет в бессознательное: «Свинцовый сон меня к постели клонит, / но всё нейдёт, храни его Господь / от непотребных мыслей». Его природа не отвечает на преступный вызов. Отметим лишь тонкое психическое состояние «недопущения» в свой состав того, что шепнуло себя на ухо. Безрезультатно. И, понятное дело, такой персонаж нам не интересен. Злодея, злодея на сцену!
Пожалуйста. Леди сомнений не знает. Кажется, что она – одно из воплощений тех самых ведьм, явившихся в начале трагедии. Есть «человеческие» трактовки, объясняющие её роль вдохновительницы Макбета. Она была замужем, она знает материнство (пристыжая мужа в его нерешительности, леди говорит: «Зная и любовь / и нежность материнства, я сосок / отдёрнула бы от бескостных дёсен / и бросила младенца оземь, / когда бы, как Макбет, дала зарок»). В новом браке у леди нет детей. Быть может, убийство Дункана станет своеобразным посвящением Макбета в мужчину? Мне, признаться, это ничего не объясняет – дьявольщина остаётся дьявольщиной. Леди Макбет совершенно открыта грядущему преступлению. Оказывается, что и такой персонаж не очень-то увлекателен. Хотя его страстность и решительность впечатляют.
Макбет находится между Банко и леди. Он заложник и мученик вопроса: убить иль не убить? Не потому, что сказано: «Не убий!» Герой дохристианской эры, он попытается стать «гигантом дохристианской эры» (Пастернак о Сталине). Так или иначе, но в момент ведьминского предвестия: «Почёт и честь тебе, король грядущий!» – Макбет вздрагивает. Время пошло.
«Макбет» – это трагедия неопределённости, когда герой, не способный ни отринуть мысль, ни продумать её до конца и, возможно, таким образом изжить, обречён на ничтожество полумыслей, полурешимости, полузлодейства – на половинчатость любого своего проявления. Его страх и трепет: удастся ли проскочить? Удастся ли совершить преступление незаметно не только для постороннего глаза (и избежать явного возмездия), но и для себя самого, для своей совести (и избежать тайного возмездия)? Непродуманность-непрочувствованность-непрожитость этой мысли очевидна, поскольку Макбету кажется: с тайным возмездием – которого, он знает, не избежать! – с тем, что произойдёт с его психическим составом потом, он справится. Но он не может знать, что будет с ним, ставшим другим человеком. Полноценная проникающая мысль могла бы это предвидеть. Есть и другой страх и трепет. Подначиванье леди направлено в примитивную, но неотразимо-больную точку: смел помышлять, но не смеешь совершить? Что за фальшь и что за трусость! Внутренний ответ Макбета: посмею ли? Сам вопрос направлен в сторону преступления, но убийство Дункана выглядит как наваждение. Герой в полубреду, кинжал вложен в безвольные руки. Эта сцена словно бы пародирует библейскую: нож непоколебимого в своей вере Авраама отвергнут – кинжал расслабленного и ни во что не верящего Макбета «одобрен». (Конечно, шекспировский случай к Господней воле отношения не имеет.) Изысканная ложь Макбета – в соблазне счесть будущее убийство роком, судьбой, чем-то, что парализует и отменяет его волю. Правда Макбета – в том, что он понимает свою ложь. Я склонен думать, что Макбет эту сцену разыграл. Перед кем? Перед собой.
Но всё дальнейшее не розыгрыш. Происходит убийство – первый обрыв мысли и времени. Кому они принадлежат, эти мысль и время? Дункану? Не только. Мысль и время Дункана принадлежат миру, который – и Макбет, и его жена... Наступает ночь. Шекспир уводит со сцены главных героев и вытаскивает на подмостки «слугу просцениума» – привратника.
Стук в ворота – метафора пульса вернувшейся жизни. Об этом с романтическим воодушевлением писал Томас Де Квинси: «И вот именно тогда, когда злодейство совершено, когда тьма воцаряется безраздельно, – мрак рассеивается, подобно закатному великолепию в небе; раздаётся стук в ворота и явственно возвещает о начале обратного движения: человеческое вновь оттесняет дьявольское...»
И дальше, дальше... В чередовании света и тьмы, с ведьмами и призраками, с эхом убийства, умноженным новым убийством, с вырастанием Макбета в полнокровного (с-ног-до головы-кровного) тирана, вобравшего в себя силу жены (они как сообщающиеся сосуды: крепнет Макбет – слабеет леди; вот уж где пословица «Муж да жена – одна сатана» обретает буквальное значение).
Имя Макбет значит «сын жизни». И Macbeth очевидно рифмуется с breath и death, то есть с жизнью и смертью. Макбет воистину сын жизни, в очень обыденном смысле: как многие двуногие, он мыслит ползком, по-рабски. Он предельное выражение заурядного человека – не мыслящего, но помышляющего, а помышление – лютый враг внутренней свободы. Поэтому Макбет также и сын смерти. И как сын смерти он несёт смерть.
В осознании того, что время – единственное, что не подвластно ему («в осознании»! – а значит, прежде всего неподвластна тягомотина мысли, порождающей время и все попутные страхи, которые время притягивает), Макбет приходит к примечательным открытиям в этой области. Время не подвластно? Посмотрим! (В некотором зловеще-метафизическом смысле уничтожение людей – попытка убить время, пусть в его частном проявлении, но убить. В конце концов, если убить всех – время кончится, иронически говоря, с максимальной объективностью: некому будет мыслить.)
Вот первое открытие, сделанное в третьем акте, когда принято бесповоротное решение идти до конца, а значит – убивать и убивать:

МАКБЕТ

Есть мысли, воплощаемые лишь
до осмысленья, иль — не воплотишь.

(MACBETH

Strange things I have in head, that will to hand,
Which must be acted ere they may be scanned.)

И вот эхо этого открытия в четвёртом акте, когда Макбет узнаёт, что Макдуф бежал в Англию, – одна из многих симфонических перекличек в музыкальном контексте трагедии:

МАКБЕТ

Ты, время, юрче всех кровавых дел.
Цель ускользает, если не посмел
в неё вцепиться, ухватив мгновенье.
Отныне мысль – и есть осуществленье,
венчающее мыслимый предел.

(MACBETH

The very firstlings of my heart shall be
The firstlings of my hand.)

(В обоих вышеприведённых случаях важно не соответствие английскому звучанию (head – hand – heart – hand), но соответствие русского и русского в разных точках пьесы, чтобы текст в сцене четвёртого акта откликнулся эхом на текст из акта третьего).
Первое открытие устраняет время как размышление, ибо размышление на тему «убить – не убить» затрудняет и откладывает (в худшем для тирана случае – отменяет) действие. Второе открытие – предельное мечтание тирана – действие (убийство) должно быть одномоментно с помышлением о нём. И вновь: никакого временного промежутка. Любое помышление, тут же пресуществлённое в действие, вернее сказать, любое помышление, равное действию, – вот что возводит злодея на уровень божества.
Подтверждение незаурядности размышлений Макбета о времени – его хрестоматийный монолог в пятом акте, с получением известия о смерти жены:

Ей следовало позже умереть;
я время бы нашёл для слова «смерть».
Но завтра, завтра, завтра... Семенить,
пока отмеренная нить
дыхания не оборвётся,
шажок-стежок, пока дурак не ткнётся
всем своим прошлым в прах и пыль.

Нет, Макбет не божество, он осознаёт свою смертность. И горечь его последних монологов в сочетании с ядовитой иронией, с шумом и яростью, с решимостью не отступать, но принять то, что ему уготовано всласть посмеявшейся над ним судьбой, делает этот образ по-настоящему крупным и достойным сочувствия. Странную роль здесь играют стихи Шекспира – и мне кажется, в этом одна из главных причин великолепной сложности отрицательных персонажей его пьес, – невозможно не сочувствовать тому, кто говорит так!
Язык Шекспира всегда на стороне его героев, – воистину героический язык.
В вышеприведённом монологе Макбет не только не божество, он просто человек (хотя не простой человек), осознающий своё несовершенство в глубоком философском смысле. Он понимает, что он в ловушке, созданной желанием-мыслью-временем, что для него выбег из этой ловушки один: в смерть.

Ты, жизнь, ничто, свечной огарок, гиль
с позёрством и истерикой игры,
факир на час, лети в тартарары,
ты бред безумца, вздор, чьё существо
есть шум и ярость, больше ничего.

4.

От этого отчаяния – один шаг до прозрения: времени нет. До мудрости, в которой глубина самопостижения снимает эту проблему и в которой остановка времени происходит не потому, что отрубают голову, а потому, что всё до отказа заполнено несомненной (не сомневающейся) жизнью, не только не подверженной смерти, но и не подлежащей умалению. Иисус и Иуда – хороший пример разнополярности Знания и знания. Хороший ещё и потому, что в «Макбете» есть аллюзия на Евангелие от Иоанна. Иисус, зная о предательском помышлении Иуды, говорит ему: «...что делаешь, делай скорее» – «That thou doest, do quickly». Первая строка монолога Макбета в седьмой сцене первого акта: «If it were done when ‘tis done, then ‘twere well / Itwere done quickly» – буквально: «Если бы это было сделано, то лучше уж быстро». Иисус знает то, к чему Макбет ещё придёт: сомнение, угрызения совести и пр. в иудином времени могут разрастись и не свершится то, что должно свершиться... и что уже (и всегда) свершается в Иисусовом времени (ибо его нет).

 

В. Гандельсман

Купить в интернет-магазинах: