Шестаков С.

Короткие стихотворения о любви. М.: Водолей, 2016. – 232 с.

ISBN 978–5–91763–300–8

В новую книгу Сергея Шестакова включены избранные по тематическому принципу стихотворения из трёх предыдущих книг («Непрямая речь», «Схолии», «Другие ландшафты»), а также несколько стихотворений последнего времени. Первую часть книги составили восьмистишия, вторую – стихотворения с иным числом строк.



…любовная речь находится сегодня в предельном одиночестве. Речь эта, быть может, говорится тысячами субъектов (кто знает?), но она никем не поддерживаема; она совершенно заброшена среди окружающих речевых данностей: или пренебрегаемая, или обесцениваемая, или высмеиваемая ими… Когда какой-либо дискурс вовлечен подобным образом своей собственной силой в дрейф несвоевременного, вынесен за пределы всякой стадности, ему не остается ничего иного, как быть местом, сколь бы ограниченным оно ни было, некоего утверждения...

Ролан Барт


А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

(1 Коринфянам, 13.13)




* * *

говори, говори со мною,
говори, даже если свет
обернётся такою тьмою,
из которой возврата нет,

говори, даже если губы
лубяная сведет тоска,
полоумные лесорубы
ждут безумного лесника,

говори, говори дыханьем,
криком, шёпотом, немотой,
яблонь розовым полыханьем,
горем, радостью, всей собой,

чтобы время не шло, а пело –
до предела, до той поры,
как вонзятся в глухое тело
милосердные топоры…



* * *

в августе ночью столько на небе астр,
весь вертоград усыпан ими по край сетчатки,
спи, нас уже читали сегодня, нас
не занесли пока ещё в опечатки,
значит, не время чёрным твоим щеглам
смерть щебетать на аптечной кривой латыни,
спи, это звёзды катятся по щекам
белые, синие, красные, золотые…


* * *

они парили в тихом серебре
предутреннем, бессмертные друг в друге,
и сущее, подобно сироте,
ложилось в их распахнутые руки,
мерцали сны, шел дождь, сирень цвела,
раскачивалась на ветру чинара,
и время омывало их тела
и заново теченье начинало...


* * *

это дерево называют гинкго билоба,
каждый лист на нём перепонкой дрожит резной,
я смотрю на тебя всем телом, куда там в оба,
как, быть может, смотрел ещё в мезозой
птерозавром, увальнем теплокровным,
выкликая в птичьей своей тоске
эту песнь под тем же зелёным кровом
на понятном каждому языке...


* * *

она рисует белого льва и сирень на дверце,
ладони её подобны ливням, слова сетям,
а он человек с отвесной осенью в сердце,
и в каждом его зрачке молодой сентябрь,
он смотрит в неё как в воду и входит в неё как в воду,
она вдыхает его как воздух, и он обращается в воздух,
и руки их прозревают, и реки пересыхают, и тают льды,
и сон их белые оберегают львы...


* * *

почки набухшие, мыльные пузыри,
охра и кобальт, сурик да киноварь,
сколько беспримесной радости у зари,
словно внутри уютного слова «встарь»,
в синие очи распахнута тишина,
снег одряхлел, но ещё не сошёл с лугов,
солнечным двоякодышащим у окна
сладко во сне посапывает любовь…


* * *

когда она переходит улицу, в домах на нечётной стороне зацветают фиалки,
в домах на чётной стороне скисает молоко, не успевшее убежать,
и полубезумная полька с прозрачными волосами весталки
в семнадцатом молится, чтобы она подольше не возвращалась, морис бежар,
роза в моей руке покрывается инеем, губы темнеют, пустеет имя,
едва она открывает дверь, невнятную как черновик, и на всех пяти
чувствах чистописанию начинает учить ангельскими своими,
маленькими такими, тоненькими, земными, ролан пети...


* * *

губы медвяны, кожа, как шёлк светла,
мята, имбирь, корица и куркума,
а в зеркалах налево синеет мгла,
а в зеркалах направо – зима, зима,
ставили время на кон который раз,
кости бросали в вечность, лови, лови,
синие боги смерти, кого из нас
вы проиграли белым богам любви…


* * *

человек, который тебе говорит «прощай»,
превращается постепенно, хотя на глазах, но не сразу,
в колумбийский кофе французской обжарки, в китайский чай,
в стекленеющую на морозе фразу,
в чёрную точку, всасывающую, как чёрная же дыра,
жадная жедыра, ненасытная жедыра, выползшая на сушу,
и болит, болит где-то в области отнятого ребра,
и свербит, свербит, и просится, просится всё наружу...


* * *

в провинции ночь наступает к пяти часам,
ни зги не видно, да кто её видел, згу,
и капли света скатываются по щекам,
и поцелуй подкрадывается к виску,
а там, где реки, воркуя, стекались к твоим рукам,
шутихи вспыхивают, земля горит под ногами там,
и пять одиноких теней стоят на пяти мостах,
и ангелы переходят небо в пяти местах...


КОНЕЧНАЯ

когда-нибудь мы выйдем на другой,
чужой и незнакомой остановке,
и поплывём над пылью и травой,
внезапной удивлённые сноровке,

и станет ночь, где звёздам нет числа,
и поведут нас по небесной бровке
проводники без тени и чела
и ангелы в глухой экипировке,

и мы войдём в необозримый зал,
как будто внутрь гигантского кристалла,
смотри, – ты скажешь, – всё, чем ты не стал,
смотри, – отвечу, – всё, чем ты мне стала,

как будто нас вселенная прочла
и странную устроила затею,
смотри, – ты скажешь, – вот и смерть прошла,
смотри, – отвечу, – вот и свет за нею,

здесь будут наши горести и сны,
здесь будут вёсны и печали наши,
и это всё положат на весы,
и покачнутся медленные чаши,

и чей-то голос, жолт и нарочит,
произнесёт вердикт за пылью млечной,
конечная, – водитель пробурчит, –
и мы, очнувшись, выйдем на конечной.


Купить в интернет-магазинах: