Завистовска К.

Осень / Пер. с пол. Елены Быстровой. – М.: Водолей, 2016. – 88 с. – (Пространство перевода).

ISBN 978–5–91763–289–6

Казимера Завистовска (Kazimiera Zawistowska; 1870–1902) считается одной из первых представительниц «женского взгляда» в польской поэзии. Ее лирика, включающая смелые даже для культивировавшего эротическое начало «конца века» любовные стихотворения, предстает ярким примером взаимопроникновения поэтического и визуального пространств. В книгу вошли сделанные Еленой Быстровой переводы поэтических циклов и избранных стихотворений.




ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

 

Казимера Завистовска (Kazimiera Zawistowska; 1870–1902) считается сегодня одной из первых представительниц «женского взгляда» в польской поэзии, а ее оригинальное литературное наследие – немногим более ста страниц – включает любовные стихотворения, смелые даже для культивировавшего эротическое начало конца века.
Суггестивная, мистическая лирика Завистовской, заключенная в жесткую форму сонета, следует траектории своеобразного «обратного отсчета»: опубликованные при жизни четырнадцать оригинальных и семь переведенных стихотворений, еще меньшее число уцелевших писем и авторских толкований служат своего рода «приоткрытой дверью» к литературной дороге поэтессы.
Казимера Завистовска, в девичестве Ясеньска, родилась 17 января 1870 в Раштовцах на Подолье, в шляхетской семье, обедневшей после Январского восстания 1863 года – отец, доктор права и философии Генрик Ясеньски (Henryk Jasieński), лишенный родового поместья и университетского звания, отбывал заключение в крепости Куфштайн, затем занимался публицистической деятельностью в редакциях «Львовского дневника» и «Народной газеты».
Получив домашнее образование, будущая поэтесса путешествовала по Швейцарии и Италии, а в возрасте двадцати лет вышла замуж за помещика Станислава Завистовского. Жизнь семьи, в которой родились дочь и двое сыновей, была размеренной и незатейливой, и упоминаемый исследователями «комплекс провинциалки» был причиной регулярных отъездов Завистовской – во Львов и Краков, где она становится частью литературной и культурной жизни польских модернистов.
Сегодня критики пишут о ее романах с самим Тетмайером – именно ему, как утверждает исследователь Ян Маркс, посвящен сонет «Люблю тебя…» (Kocham Ciebie…) – и публицистом Станиславом Выжиковским, чья неизданная рукопись «Ver Sacrum, поэма моей молодости» является на сегодняшний день единственным, хотя и не вполне объективным, источником сведений о жизни поэтессы. Этот документ рассказывает о залитом солнцем Подолье, «серых в сумерках тропах», которыми ходила Завистовска, руинах Дзвенигородского замка и пещерах, которые «с незапамятных времен служили укрытием для монахов-отшельников».
Оригинальные стихотворения и переводы Завистовской – фрагменты прозы Эдгара По, поэзии Бодлера, Верлена, Франсиса Вьеле-Гриффена, Тристана Клингсора, Фернана Праделя, Альбера Самена, Альбера Мокеля – выходят на страницах литературных журналов – краковских «Жизни» и «Критики» и варшавской «Химеры». Собрание ее лирики – томик «Стихотворения» (Poezje, 1903), с предисловием Зенона Пшесмыцкого – увидел свет в 1903 году – через год после смерти поэтессы 28 февраля 1902 года – предполагаемого самоубийства, обстоятельства которого неизвестны.
Лирика Завистовской – часть поэтического пространства конца века со свойственной эпохе эстетизацией смерти, и тональность ее стихотворений нередко перекликается с коротким «О, приди!» (O przyjdź!) Станислава Кораб-Бжозовского – декадентским воззванием к смерти. Незадолго до собственной смерти поэтесса за перевод трагедии Сен-Поля Ру «Женщина с косой в руках» (La dame à la faulx, 1899). Вместе с тем, в контрасте с ощущением неизбежности, приближения тени «черного крыла», в центре поэтического мира Завистовской – любовь как наивысшая ценность, точка отсчета, «цель и смысл жизни, дорога к познанию самой себя и мира», слияние стихий, долгожданный отклик на голос памяти:

Души моей бушующему морю
Мирящей тишью спящего залива,
Сокрытой цветом горного обрыва…

Поэзия Завистовской – это также фотография женского образа конца века, гладкая поверхность негатива, запечатлевшего двойственность женской природы. Материя физической любви сополагается – прежде всего, в сонетах цикла «Души» (Dusze) – с экзальтированным устремлением к святости. Героини ее «лирики маски» воплощают архетипы женщин, стремящихся властвовать над мужчиной – фантасмагории Иродиады и Клеопатры, образ Агриппины – женщины-тигрицы – и портреты grande amoureuse и femme fatale – мадам Помпадур, Инес де Кастро... Образы же мучениц из цикла «Святые» (Święte) – поэтической записи «Житий» – проникнуты эротизмом, пронизывающим религиозное чувство – синтезом, вдохновившим едва ли не всех поэтов «Молодой Польши», но лишь у Завистовской сгущенным до столь тотального слияния. Не составляет исключения и сонет о Святой Агнессе: несмотря на то, что старая, расположенная у самой церкви часть кладбища в Супрановке практически полностью разрушена, первые две строки, начертанные на надгробии Завистовской, можно прочесть и сегодня:

Ее душа, как арфа золотая
В ладонях повелевшего: «Моей будь».

На рубеже XIX и XX столетий – в период рассвета «изобразительной поэзии», эпоху особенного сближения образа и слова – лирика Завистовской предстает необычайно ярким примером взаимопроникновения поэтического и визуального начал. Фон поэтических миниатюр Завистовской – готический витраж, тло панагии, поблекшая ткань средневекового гобелена. Художник увидит в ее «Иродиаде» «Саломею» Густава Климта, в третьей части «Эпитафии» – «Весну» Мечислава Рейзнера, «Разрушение» Карлоса Швабе или «Маки» Войцеха Вейса, а в экфрастическом сонете «Кинга и Йоланта» – карандашные эскизы образов сестер клариссинок на картонах Станислава Выспяньского – нереализованного проекта витража для пострадавшего в огне костела францисканцев в Кракове.
Изобразительность лирики Завистовской, то перенасыщенной цветом, то ретушированной, затуманенной нитями сумерек, провоцирует ощущение некоей неочевидности, подвижности, быстротечности материи, словно бы она, в самый момент становления, уже заключала в себе элемент забвения, исчезновения – вянущих маков, медленно тянущегося дыма, зыбких контуров цвета, отраженного в воде:

Ступайте прочь – тропой ступайте млечной,
Дорогой зорь – и пусть с небесных падуг
Жасминный ливень павший будет сладок,
И звон разлит рекою быстротечной.

Это ощущение текучести – в постоянном преображении цвета, но также материи – жасминного ливня, цветущего черешневого сада, пламени пастушьих костров, пшеничной лавы, растекающейся по залитому августовским солнцем полю – материи, которую невозможно подчинить, заключить в круг – коло могильных крестов, холодный ореол лунного света, темный ставень, хоровод багряных листьев на черной глади воды:

Порой в душе моей, как в устье грота,
Огней вдруг вспыхнет круг необозримый;
Снов изгнанных вернутся пилигримы
Чрез убранные травами ворота.

Струящиеся, то плавные, то извивающиеся строки лирики поэтессы – это контуры женского тела, расплетенные волосы, тонкие запястья, вплетающиеся в ветви шиповника виноградные лозы, но также нагие ветви памяти, извилистые тропы, крученый судорогой скелет сухого тополя.
Это непрерывные, то тревожно нарастающие, то вдруг ускользающие взаимопревращения и взаимопроникновения – цвета, отряхнувшего росы, и плоти, обожженной желанием; белой ладони и морской раковины; тяжелых виноградных гроздьев и сладко-соленых поцелуев; слезы и жемчужины, падающей на усыпанную желтыми листьями, но по-прежнему изумрудно-зеленую траву:

И на уста, пьяненные тобою,
Клади уста, вздохнувшие росою.

Оттого не столько в «изобразительности», «иконичности», сколько в тождественности самой материи, ее вовлеченности в «жизни вдохновенные потоки» состоит визуальность лирики Завистовской – поэтессы, в которой Зенон Пшесмыцки увидел одну из самых одаренных натур поколения конца века.

Елена Быстрова



[СУМЕРКИ]

Туман лиловый тихо укрывает поле,
И почерневшей стерни стынущие росы,
И верб уснувших вкруг растрепанные косы,
Курганы, спящие в распаханном раздоле.

Усталой птицей, павшей в мглистом ореоле
Огней погасших, в золотые сенокосы
Погоста звон летит заблудший, стоголосый,
С собою увлекая песнь недоброй доли.

Пойду тропой, сереющей во мраке, снова
Тропою, влажных облаков примятой кровом.
Пойду искать у маргаритки белой цвета…

Четырехлистный клевер… Поцелуев жара
Пойду искать. Средь хладом веющего пара
Луч солнца золотой не заблудился ль где-то?


[ПЕРЕД БУРЕЙ]

Средь влажных туч лоскут пурпуровый ложится,
Словно витраж, кострами ада поглощенный.
И судорогой тополя скелет крученый
Птиц черных страшные обсели вереницы.

Хор покаянный тянут привиденья-птицы,
Ад Данте словно сам послал их круг червонный,
Вонзают в древа грудь разодранную шпоны,
Где подле туч лоскут пурпуровый ложится.

Идет гроза – мчат облаков понурых чела
Тропою вихрей – змии молний небо ранят.
Идет гроза, роняя в поднебесье пламя,

Стопой жестокою сминая груди дола –
И тот в тревоге павшим зверем затрепещет
Под небом, заревом разлившимся зловещим.



[ВЕЧЕР]

Вьют облака златые переплеты,
Рядится небо в хороводы цвета –
Гранатом, будто кровью, туч одето;
Во тьме лиловой – лента позолоты.

Земля полна той ласковой дремоты,
Что сложена из цвета, солнцу гимна.
И вся земля мне чудится невинной,
Излитой лишь в тоски любовной ноты.

Средь тех огней, златым дрожащих бликом,
Объятья руки чьи-то вдруг откроют –
Паду к чьей-то груди склоненным ликом,

Возлюбленной окружена рукою –
И будут горести из уст излиты
В возлюбленные, сладкие ланиты.



[СНЕГ]

Цветов, расцветших в тайных ланах, вереница –
Их стебли сорваны – изогнутые луки.
Звезд окрыленных танец, легкий шаг разлуки –
Звезд – мотыльков – на землю серебром ложится.

Рой мотыльков – звезд белых – лепестков – искрится…
Летит… пал в дол… и сеют ангельские руки.
Девичьей песни будто приглушенной звуки
Играют красок белизною, нот метель кружится.

Играют – жажду отвориться сердцем целым,
И в цвете белом утонуть – каскадом белым
Окутать душу – серебром и млеком – снова

Оборотить в кристалл девичьего алькова.
На его ставни в тот же час лазурь уронит
Цвет помыслов младых в лазоревой короне.

Купить в интернет-магазинах: