Леконт де Лиль Ш.

Античные, Варварские, Трагические и Последние стихотворения: В 4 т. / Пер. с франц. – М.: Водолей, 2016. – 288+312+208+240 с.

ISBN 978–5–91763–282–7

Впервые на русском языке появляется канонический корпус стихотворений великого французского поэта, главы Парнасской школы Шарля Леконта де Лиля (1818–1894), воспевавшего классическую Элладу и древний Восток, легендарную Скандинавию и экзотическую природу родного Реюньона, не чуждого идеям богоборчества и космизма, склонного как к философствованию, так и к подлинному лиризму. Представлены ставшие хрестоматийными работы поэтов-переводчиков XX в. – И. Анненского, В. Брюсова, И. Бунина, Б. Лившица, С. Петрова, И. Поступальского, Ф. Сологуба, Г. Шенгели и др., – а также неопубликованные переводы А. Кочеткова, И. Пузанова; большинство переводов выполнено специально для настоящего издания.
В 1-3-й тома полностью вошли книги: «Античные стихотворения», «Варварские стихотворения» и «Трагические стихотворения». 4-й том – посмертная книга «Последние стихотворения», дополненная избранными стихотворениями разных лет, не включавшимися в основные книги Леконта де Лиля.

ШАРЛЬ БОДЛЕР


ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ

 

Я часто задавался вопросом, на который не умел ответить: почему креолы в целом не обогатили нашу литературу ничем оригинальным, ни свежестью идей, ни выразительной силою. Говорят, будто их женственные души созданы лишь для созерцания и наслаждения. Сама их телесная хрупкость и грациозность, их рассеянный бархатный взор, удивительно узкий череп с подчеркнуто высоким лбом, – все, что придает им очарования, выдает их непригодность к труду и размышлению. Некая приятность и томность, вкупе с талантом к подражанию, что роднит их с неграми и почти всегда сообщает поэту-креолу определенную провинциальность, – вот что мы обыкновенно наблюдаем между лучшими из них.
Леконт де Лиль дает превосходное и единственное встреченное мной исключение. Даже если найдутся другие, он останется безусловно самым мощным и поразительным. Когда бы его пейзажи, столь блестяще выполненные, столь упоительные, что невозможно им не быть слепками с впечатлений детства, не открывали бы критику происхождения поэта, то никто бы и не подумал, что он увидел свет на одном из тех вулканических островов, где человеческая душа, изнеженная благодатным климатом, с каждым днем теряет склонность к мыслительному усилию. Само его обличье наглядно опровергает расхожие предрассудки о креолах. Мощный лоб, крупная голова, холодные, ясные глаза – все разом говорит о силе. После этих выдающихся черт внимание привлекают к себе губы, неизменно оживленные иронической улыбкой. Наконец, в области духовной опровержение довершается его беседой, основательной и разумной, но всегда, в каждый миг, приправленной острым словцом – верный признак силы. Итак, он не только эрудирован и многое передумал, не только обладает тем взглядом поэта, что во всем умеет находить поэзию, но к тому же наделен редким для поэта умом – как в обыденном смысле этого слова, так и в более возвышенном. Если эта склонность к издевке и шутовству и не очевидна (по крайней мере, на первый взгляд) в его поэтическом творчестве, то только потому, что она намеренно скрывается, понимая, что ей дóлжно скрываться. Как истинный поэт, серьезный и вдумчивый, Леконт де Лиль страшится смешения жанров и знает, что искусство достигает полной силы только ценой жертв, соразмерных исключительности поставленной задачи.
Я хочу обозначить место, которое занимает этот поэт, мощный и спокойный, один из самых почитаемых и ценимых у нас. Его поэзия отмечена чувством интеллектуального аристократизма, которым одним уже можно было бы объяснить непопулярность писателя, когда бы, с другой стороны, популярность во Франции не избегала всего, что стремится к совершенству любого рода. Его врожденный вкус к философии и дар живописного изображения высоко поднимают его над этими салонными меланхоликами, этими ремесленниками альбомов и кипсеков, у которых всё – и философия, и поэзия – призвано лишь угождать вкусам девиц. Так же невозможно было бы поставить жеманность Ари Шеффера или пошлые картинки из молитвенников в один ряд с мускулистыми фигурами Корнелиуса. Единственный поэт, с которым можно, не погрешив против разума, сравнить Леконта де Лиля – это Теофиль Готье. Оба расцветают душой в странствиях, оба – природные космополиты. Для них обоих благотворна перемена климата, мысль их примеряет на себя одежды разных времен – обитая в вечности. Но Теофиль Готье более выпукло лепит детали и густо замешивает краски, в то время, как для Леконта де Лиля важнее всего философский костяк. Оба восхищаются Востоком и пустыней; оба ценят покой как основу красоты. У обоих стихи пронизаны ослепительным светом – искрящимся у Готье, более ровным у Леконта де Лиля. Оба равно устойчивы к всевозможному человеческому лукавству и никогда не дадут себя одурачить. Есть и еще один человек, хотя и иной породы, которого можно поставить рядом с Леконтом де Лилем – это Эрнест Ренан. Несмотря на разительные отличия между ними, всякий проницательный ум должен согласиться с этим сравнением. В них обоих – и в поэте, и в философе – я нахожу тот же горячий, но беспристрастный интерес к религиям, тот же дух всеобъемлющей любви, но не к человечеству в целом, а к многоразличным формам, в которые человек во все века и во всех странах облекал красоту и истину. Ни тот, ни другой никогда не впадает в нелепое кощунство. Живописать дивным стихом, светлым и уравновешенным, те формы, какие человек во все времена избирал для поклонения Богу и стремления к прекрасному, – вот какую цель ставит Леконт де Лиль перед своей поэзией, насколько можно судить по его весьма полному собранию.
Первое его паломничество было в Грецию; и сразу же его стихи, звучавшие эхом классической красоты, были замечены ценителями. Позже он дал ряд подражаний латинским образцам, к которым, на мой взгляд, это относится в еще большей степени. Впрочем, справедливости ради должен признаться, что на мое суждение влияет мой собственный вкус, и что предрасположенность к Риму мешает мне оценить по достоинству его греческие стихи.
Мало-помалу его непоседливый дух увлекает его в миры еще более таинственных красот. Огромное внимание он уделяет азиатским религиям, и именно здесь вздымаются величественными волнами его презрение ко всему сиюминутному, к жизненным пустякам, и его преклонение перед непреходящим, вечным, перед божественным Небытием. Иной раз, как бы охваченный внезапным увлечением, он углубляется в снега Скандинавии, чтобы поведать нам о полнощных божествах, которых сияющее дитя Иудеи низвергает и рассеивает, как утреннюю дымку. Но более, чем величественная стать и ясность мысли, которыми отмечены его такие разнообразные сюжеты, меня привлекает одна совершенно новая жила, которую разрабатывает он, и он один. Вещи такого уровня редки, и, возможно, именно потому, что этот жанр для него особенно естественен, он им так пренебрегает. Я говорю о стихах, где поэт не занят ни религией, ни различными творениями человеческого разума, но описывает ту красоту, что открывается его самобытному и своеобразному взгляду – могучие, сокрушительные силы природы; великолепие зверя бегущего или отдыхающего; грация женщины в землях, обласканных солнцем; наконец, божественное бесстрастие пустыни или грозная мощь океана. Здесь открывается мастерство Леконта де Лиля, мастерство величайшее. Здесь торжествует поэзия, у которой нет другой цели, кроме самой себя. Истинные знатоки поймут, что я говорю о таких вещах, как «Вой на берегу», «Слоны», «Дремота кондора» и т.п., а превыше всего о таких, как «Носилки», шедевр из ряда вон выходящий, воспоминание подлинное, где блистает во всей своей таинственной благодати магия и красота тропиков, с которой красота нашего юга, Греции, Италии или Испании не может сравниться.
Несколько слов в заключение. Леконт де Лиль в совершенстве владеет своим замыслом; но это немногого бы стоило, если бы он не обнаруживал такое же мастерское владение его воплощением. Его язык всегда благороден, уверен, мощен, не впадая ни в кликушество, ни в ханжество; словарь богат; мысль облечена в слова изысканно и в то же время ясно. Он уверенно и размашисто играет ритмом, а тембр его благозвучен, но глубок и щедр, как у альта. Его рифмы, точные без лишнего кокетства, отвечают требованиям красоты и неизменно удовлетворяют нашу загадочную и противоречивую любовь одновременно к неожиданности и порядку.
Что же до непопулярности, о которой я упоминал выше, то можно повторить слова самого поэта: она его не печалит, но и не приносит никакого удовлетворения. Ему довольно признания среди тех, кого избирает его собственный вкус. Впрочем, подобные ему испытывают к любой посредственности такое спокойное презрение, которое и не снизойдет до того, чтобы выказать себя.

Перевод Д. Манина






ГИПАТИЯ

Когда религии, согбенные веками,
Встречая слав земных томительный закат,
Идя в забвение пустынными тропами,
На алтари свои разбитые глядят;

Когда бродячий лист, слетев с дубов Эллады,
Путь к папертям пустым скрывает всё плотней
И за предел морской, где тьмы встают громады,
К Светилу юному стремится дух людей, –

Поверженным богам служа, как прежде, верно,
Великая душа их от судьбы хранит;
Пусть новый день ее тревожит беспримерно,
Созвездья прадедов в выси она следит.

Иной судьбы ища, пусть век без сожаленья
Кидает старый мир, исчерпанный до дна, –
Всё помнит юности счастливое цветенье
И к трепету могил склоняет слух она.

Герои, мудрецы сияют жизнью снова!
Поэты вновь поют величье их имен!
Олимпа божеству трон из кости слоновой
Воздвигнут – и дрожит от гимнов Парфенон!

О дева, ты полой одежд незагрязненных
Прикрыла гроб, где сонм твоих богов исчез,
Служительница их обрядов омраченных,
Последний чистый луч, пришедший с их небес!

Привет тебе, привет душе твоей высокой!
Когда страну отцов потряс великий гром,
Пошла в изгнанье ты с Эдипом в край далекий,
И вечная любовь почила на слепом!

Ты стала, бледная, близ портика святого,
Чей улей покидал неблагодарный люд,
Ты, на треножнике сев пифией суровой,
Богам отвергнутым дала в груди приют.

Ты видела их блеск в пылании небесном,
И знанья, и любовь ты обретала в них,
И слушала земля, склонясь к мечтам чудесным,
Гуд пчел аттических – звук уст твоих златых.

Как лотос, что впитал под мудрым острым взором
Их красноречия высокую струю,
Во тьме былых веков светя ночным просторам,
Сверкала духом ты сквозь красоту свою.

О древних доблестях достойное ученье
Слетало с губ твоих к взволнованным сердцам,
И христиане, вняв крылатому виденью,
От бога мертвого влеклись к твоим богам!

Но души за собой звал век непостоянный,
Меж ними и тобой – непрочной связь была, –
Они бежали вновь к земле обетованной,
Но ты, всё ведая, за ними не пошла.

Безумием людей не опьянясь нимало,
Хранила ты, в душе, им смутный идеал;
В смущенных их сердцах ты, как в своем, читала,
И дар прозрения тебе Олимп твой дал.

О, мудрое дитя меж сестрами земными,
О, самый чистый лоб средь всех невинных лбов!
Чьи певчие уста могу сравнить с твоими?
Сияла ль где душа так ясно из зрачков!

Не встретя никогда одежды величавей,
Грязь века омрачить твоих не смела рук.
Ты шла, взор устремив к великой звездной славе,
Не чувствуя людских грехов, злодейств и мук.

Ты христианами была потом убита.
Но, пав, ты вознеслась! И с той поры – увы! –
Платон божественный и радость-Афродита
Для греческих небес навек, навек мертвы!

Спи, жертва белая, в моей душе глубокой,
В девичьем саване, меж лотосов и роз!
Спи! В мире властвует уродливость порока,
И потеряли мы навек тропу в Парос!

Былые боги – прах, земля не даст ответа,
Всё смолкло навсегда в небесной пустоте!
Спи! Но зато живи и пой в душе поэта,
Пой сладкозвучный гимн священной красоте!

Она одна живет, безгрешна и извечна,
Смерть может разбросать миров дрожащих строй,
Но красота горит, рождаясь бесконечно,
И катятся миры под белою стопой!

Перевод И. Поступальского


ТИОНА

I

– Тиона юная, жилица рощ Исмена,
Ты Афродитина бежишь святого плена,
Оружье Эроса не властно над тобой,
Не ранил грудь тебе он сладостной стрелой.
Ревнивы боги, ах! И ты смягчись, юница,
Пусть хладным мрамором твой стан не обратится,
Приди в лесную глушь под сень густых древес,
Где нашептом любви шумит прохладный лес,
Где слышен птичий писк в высоких мшистых гнездах.
Охотница, приди! Колебля тихо воздух,
Качает ветерок на крыльях в озорстве
Слезинки свежих рос на золотой листве.
Отринь же свой колчан, подруга Артемиды,
И миру ясных рощ ты не чини обиды,
Откликнись на мой глас, взывающий в мольбе,
Пусть розы с лотосом овьют виски тебе.
Тиона! Воды те, что блещут утром рано
В благоухании корицы и тимьяна,
Во удовольствиях волну свою смирят,
Где светится рассвет, где игры гидриад, –
В кристалле чистом их ты омываешь ноги!
Но Эрицина днесь зовет тебя в чертоги;
Приди! Жужжит пчела и напевает бриз,
Зовут тебя листвой и бук и кипарис.
Насмешник Эгипан, лишь смог тебя завидеть,
Смолкает тот же час, боясь тебя обидеть.
Тиона гордая, приди, красу яви.
Оплачешь в будущем ты прелести свои
И будешь вспоминать об этом дивном утре,
Наш робкий поцелуй в росистом перламутре
И первую любовь под кровом сих древес,
Где в свежей тишине любовно шепчет лес!

II

– Котурны застегну, возьму свой лук исправный,
Пойду увидеть вновь песчаный брег Аравна,
Где Артемида встарь по золоту рогов
Священных ланей пять застигла у холмов.
При мне витой колчан, где стрел сверкают жала,
Ты видишь, до колен тунику я поджала.
Страшись идти за мной. На речи тороват,
Да знаю: лжешь красно, что Эрос твой крылат!
Мила богине я. И, ей служа, в дубраве
Вседневно предаюсь я мужеской забаве,
И силу гордую, и молодость свою
Я узами любви вовеки не скую.
Другие девы пусть твоим призывам внемлют,
Пусть гиацинтовы венки на лоб приемлют,
Под ионический пускай танцуют лад
И Эрицине в дар приносят свой наряд.
Мне любо среди чащ вдали людского гама,
Взяв в руку горстку стрел и лук надев на рамо,
За Артемидою, отвергнувшей порок,
По долам и горам брести не чуя ног.
Я смелостью горда, а прелести презрела,
Хочу, чтоб скрыла ткань красу нагого тела
И стрелы острые средь стаи гончих псов
Разили трепетных оленей, ярых львов.
Фокеец молодой с прекрасным телом вялым,
И ветка тяжела рукам твоим усталым,
Которой гонишь ты – оружием каким! –
Быков медлительных по муравам густым;
Богини спутницу любить посмел ты дерзко!
Противен ей Эрот, ему служенье мерзко,
И на Ортигии лесистой уж не раз
Кровь благородная ее рукой лилась!

III

– Не презирай меня, о дева! Бог могучий
Из глаз твоих меня уметил раной жгучей.
Когда твоих подруг-охотниц резвый хор
Распустит ввечеру струистых кос убор,
Лелею на сердце я образ твой чудесный,
И только ты одна не любишь свет небесный.
Дикарка, знай, любовь присуща и богам!
По склонам Латмоса, перст приложив к устам,
Брожу я, одинок, вдали возка ночного,
Внимаю шелесту древесного покрова
И о богине мне несет сказанье он
О том, как ей был мил юнец Эндимион.
Не презирай меня! Я молод, и десница
К смертоубийственным сраженьям не стремится,
Но на зеленом мху люблю в рассветный час
Послушать тростников баюкающий глас;
Спокойные леса мой отдых охраняют
И пастухи меня со стадом навещают,
Чтоб бедность честную мою озолотить,
И боги правые изволили почтить
Мой песенный талант, преподнеся в подарок
Отборнейших овец, ягняток их и ярок.
Триумф мой раздели: он сладостен, но тих.
Приветствовать спеша царицу грез моих,
Фокейские быки в кустах мычат блаженно.
Я розами увью чело твое смиренно.
Всё для тебя: плоды из всех моих кошниц,
И кубки, и мой мед, и рой знакомых птиц,
И песнь моя, и жизнь! Прекрасная Тиона,
Приди! Благословлю судьбу во время оно
Вдали Фокиды я, от отчих стен вдали.
Изгнанье с пастухом, о нимфа, раздели.

IV

– Довольно, юноша. Так боги повелели:
Одним в удел любовь средь пиршеств и веселий,
Сражения – другим. Свобода мне дана,
И только ей душа моя подчинена.
Оставь себе дары и мир свой безмятежный,
И славу легкую, и песнь травы прибрежной.
Вдали опасностей пройдут твои года,
А я своей судьбой по-прежнему горда.
Верна отваге я, брожу без угрызений,
Закончу дни свои в густой дубравной сени
Иль там, где вознеслась окрестная скала
Под тенью мощных крыл небесного орла.
Тогда свирепый лев или олень пугливый
Моею кровию окрасят троп извивы.
Так жизнь я проведу, не зная горьких слез,
Ни жалкой трусости, ни ревности заноз,
Без ига мужнего, без Эросова плена
И не зажгу вовек я факела Гимена;
В кругу нарядных дев в дань брачным торжествам
Не бормотать мне гимн пустых эпиталам
И пред Илифией, себя от мук не помня,
Утратив красоту, не преклонять чело мне.
Подруги милые у этих берегов
Могилу мне увьют гирляндами цветов,
Вкруг праха моего, венки свои колыша,
Все будут звать меня, но я их не услышу!
Я девственной жила, невинна тень моя,
Когда ж пересеку пучину Стикса я,
Божественный Аид, приняв в свои пределы,
Колчан мне возвратит, и лук витой, и стрелы,
А Делия, скорбя, терзая гладь ланит,
Средь лика вечных звезд мой образ поместит!

Перевод А. Триандафилиди

 

 

ГЛАВКА

I

– Под гротом перловым, завешанным лимоном,
Где Море вечное в покое грезит сонном,
В тот час, когда, взойдя из потаенных лон,
Богиня розами багрянит небосклон,
Была я рождена, и сестры без печали
На трепетных руках в волнах меня качали;
Увиты жемчугом, они пускались в пляс
И направляли в лад стопы мои, смеясь.
Когда я подросла, с красы моей расцветом,
Мой тонкий, гибкий стан лучился ясным светом.
В те дни счастливые средь материнских вод
Я, вечно юная, не ведала невзгод,
И на устах моих тогда порхали Смехи,
И Сны невинные дарили мне утехи,
А боги, странники пучины голубой,
Дивилися моей блистательной судьбой.
О Клитий молодой! Пастух жестокий, строгий,
Тебя великий Пан, свирельщик козлоногий,
Сиринге обучал средь зарослей лесных,
Где пчелы копят мед; из детских губ твоих
Лились прекрасные ритмичные напевы,
И замирали вкруг божественные девы.
О Клитий, на песке, там, где Гимеры брег,
Увидела тебя. Смиряя пенный бег,
Рокочущая хлябь, любовно, безмятежно,
Ласкала плоть твою и целовала нежно.
Эрот! Эрот тогда нежданною стрелой
Пронзил меня в волнах, я скрылась в муке злой.
Я жду тебя, пастух! В лазурь волос вплела я
Коралл и водоросль, прельстить тебя желая.
Соединиться я с тобой не премину,
Нас укачает Эвр, вздымающий волну.

II

– Привет вам, о луга, любимый край подлунный,
Где непокорных коз с отарой белорунной
Я отвожу под тень приветливых холмов,
А на заре пасу среди смарагдов мхов;
Воспрянув ото сна, смеетесь вы в задоре
И гармоничный стон до вас доносит море.
Мраморногрудая богиня, нимфа волн!
Все резче сердца стук и чистых слез я полн,
Лобзаньям ветерка не устаю внимать я,
Весь беспредельный мир я б заключил в объятья!
Сияет Гелиос, и где дубы стоят,
Заставив замолчать окрестных всех наяд,
Там я пою всегда под благодатной сенью,
Лесные божества дивятся песнопенью.
Сицилии краса, о дочь волны морской,
Ты обратила взор на дух мятежный мой;
И трепетная грудь, и жалобы, и пени,
И ожидания, и глас под стать Сирене,
И слезы горькие, и обещанье нег –
Напрасно все: я тверд, как сей скалистый брег.
Владыку наших мест, я Пана почитаю,
На алтари его дары я возлагаю.
Кибела щедрая – вот госпожа моя,
На лоне у нее в сон погружаюсь я,
Как утро серебром забрезжит на просторах,
Я наслажденье пью в цветах, ее уборах.
Скажи! Коль сердцем я твою признаю власть,
Не на день ли всего продлится эта страсть?
О нереида, нет! Тебя не полюблю я!
Коль что-то и люблю, так эту сень лесную,
Сиянье свежих утр, таинственность ночей –
Вот всё, что любо мне, Кибела, свет очей!

III

– Приди, и станешь бог. Красе твоей по праву
Бессмертье подарю, немеркнущую славу
И в вечность превращу земные дни твои;
Слоновьей кости грудь я обниму в любви,
Склонив свой бледный лоб на играх наслажденья,
Мы мглы увидим крах и света пробужденье,
Чтобы забвение завистливым крылом
Не разорвало цепь, что свяжет нас вдвоем.
На лоне тихих вод уж для тебя готова
Кристальная постель под сенью тростниковой;
И Реки, в Понт придя, из полных урн своих
Стопы твои водой омоют в тот же миг.
О, Пана ученик с кудрями цвета снега,
Мне воззывать к тебе – пленительная нега!
Но помни: темный бог, неумолим, жесток,
Иссушит плоть твою, как трепетный цветок…
И все мольбы твои, все слезы будут тщетны.
Но мил ты мне, пастух! Цвет юности заветной,
Которой ты так горд, от смерти я спасу.
Смотри, какой урон от страсти я несу:
Я чахну, плавая с трудом, изнемогаю,
И на своих щеках лишь бледность обретаю.
Приди ко мне, и мы познаем сладкий час!
Или волшебницу скрывает бог от глаз?
Она покорена твоей улыбкой гордой,
Неужто предо мной пребудет сердце твердо?
Не знаешь, как зовусь, не видишь света ты
От раковин моих небесной красоты.
Не опускаешь глаз. О, козопас безумный,
Отвергнул Главку ты, не внемлешь, неразумный.
Но, каменный, тебя смогла я полюбить,
Скажи, как жить теперь иль как тебя забыть!

IV

– О нимфа, правда то, что Эрос метколукий
Стрелою золотой обрек тебя на муки,
И слезы горькие у дочери волны
Блестят из-за меня, среди ресниц видны;
То правда, что морских божеств ты отвергаешь
И образом моим в мечтах себя ласкаешь,
И что виновник я померкшего лица.
Мне жаль тебя! Эрот, нам бередит сердца,
Тебе, о Главка, грудь стрела его пронзила,
Но, не задев меня, по воздуху скользила.
Мне жаль тебя! Не верь, богиня: твой пастух
Не мраморный отнюдь, к скорбям твоим не глух;
Я не люблю тебя, я посвящен Кибеле,
Ту высшую любовь смогу ль предать ужели?
Уйди и токи слез напрасных осуши,
На ваших празднествах резвись ты от души!
Нет, деву ни одну, будь смертной иль богиней,
Ни вздох божественный, ни зов из водной сини,
Не предпочту тебе, о лес, тенистый храм,
О вещие дубы, к чьим прибегал ветвям,
Чей шепот, аромат там, где всегда брожу я,
Вас не предам вовек, ведь вам принадлежу я.
Всё существо мое объяла ваша сень,
Я забываю смерть, часы, рожденья день.
Спокойные леса, Кибела, мать-природа,
Храните мой покой в прохладной тени свода,
И под платаном здесь, в блаженной тишине,
Где колыбель моя, могилу ройте мне.
И пусть великий Пан моим последним часом
Смешает этот вздох со сладким вашим гласом,
И тень моя досель верна любви своей,
Прошедшей словно взмах в тени благих ветвей!

Перевод А. Триандафилиди



ПОКРЫВАЛО КЕНТАВРА

Божественный Стрелец, судья многовоспетый,
Бродил ты, одинок, по диким склонам Эты;
И вот, на отдыхе, исполнен спящих сил,
На длань могучую ты голову склонил;
И фессалийских рощ трепещущая хвоя,
Твой отдых осенив, гудела над тобою;
Дубину тяжкую ты выронил из рук,
У ног твоих лежал твой безупречный лук.
Таким ты созерцал, Герой непобедимый,
Священные поля страны своей родимой.
Забудь покой! Готов будь чашу мук испить
И смертью страшною величье искупить.
О плащ, о тяжкий плащ, Кентавра одеянье!
Немеец недвижим, уйдя в воспоминанья…
Пусть смертный вопль его, исполненный мольбы,
Заставит задрожать железный свод Судьбы!
Пусть древние дубы, что склоны одевают,
Им закаленные, высоко воспылают,
И Эта, полымем заливши небосвод,
Его мятежный дух к Олимпу вознесет!
__________
О страсть, которую ничто не утоляло, –
Губительный покров, бессмертья покрывало!
Ведь недостаточно могучею рукой
Свершить двенадцать дел и обрести покой;
И мало пытками неслыханных мучений
В работе изнурять свой непреклонный гений.
О, мук святой алтарь, величия пожар,
Неведомый порыв ваш раздувает жар.
Предвестники конца, стенания и клики
Возносят к небесам страдальца дух великий,
И на святой горе, где пламень их высок,
Сгорает Человек и воскресает Бог.

Перевод И. Пузанова

 

 

БАГРОВАЯ ЗВЕЗДА

В пропасти небес будет большая красная звезда, именуемая Сахил.
Равви Абен Эзра

Над мертвою землей, над морем в летаргии,
Над миром, что во тьму, как в мантию, одет,
Где до конца времен ни содроганья нет,
Встает звезда Сахил, и гасит все другие,
Дерзнувшие попасть в ее кровавый свет.

Свидетель, призванный первоначальным мраком,
Всеобщей гибелью, вступившею в права,
Смотреть, как близится последняя глава;
Сахил чудовищный следит кровавым зраком,
Как спит вселенная, почти уже мертва.

Что ужасало нас, и то, что нас манило,
Фонтан отчаянья, малейший кладязь благ –
Все сгинуло навек, и ныне стало так,
Что всюду, каждый миг есть только свет Сахила,
Кроваво плачущий, неумолимый зрак.

Перевод Е. Витковского

Купить в интернет-магазинах: