Цыганов А.

Светотень: Стихотворения. – М.: Водолей, 2016. – 80 с.

ISBN 978–5–91763–278–0

Андрей Цыганов – выпускник МИФИ, кандидат технических наук. Родился в 1983 г. в академгородке Пущино под Москвой, в семье ученых. Живет и работает в Европе. Стихи начал писать с тринадцати лет. Первый сборник, «Речь через завесу» (2013), подвел некоторый итог раннего творчества. «Светотень» – поэтический отклик на окружающий мир с позиций нового жизненного и литературного опыта. Синтез научного и художественного мышления, соединение философской и историко-культурной проблематики с естественнонаучным их осмыслением – характерные черты поэтики Андрея Цыганова.



* * *

В стекле, застигнутый врасплох
всем видом отраженья в раме,
наложенным на внешний мир:
восход луны, дорогу, камень,
впечатанный средь мостовой
и попираемый ногами;
рукой, смотря издалека,
коснуться хочет двойника.

Размытый образ извлекла
душа на ощупь; осторожно
обратной стороны стекла
легко касается, и можно
заметить, может быть, Босфор,
пролив дождей, текущий каплей –
то знак грядущих слез – и цаплей
торчащий мрачный светофор,
или аул с просевшей саклей.

Перед грозой природа спит,
точнее, вяло, в полудреме
внимает музыке и чтит
покой в своем всемирном доме.
Нездешний такт неслышно бьют
фаланги пальцев отраженья
и рушат внутренний уют –
свиль вносит микроискаженья,
в потусторонние движенья.

Двойник моргает что есть сил,
чтоб снова горько убедиться,
что тьма ресниц недолго длится,
явь ломится в стекольный мир:
что будет гром и дождь усилится.


СЕРГЕЮ ДОВЛАТОВУ

Из долгих лет – на выходе перрон.
Из долгих зим – несметен счет проталин.
Уходит поезд, направляясь в Таллинн,
раскачивая пышущий вагон.
Уходит поезд за предел всего,
Прибалтика прощания и встречи.
Там, в точке той, где задувают свечи,
размытый образ – ореол того,
кто ехал тоже и уже далече.

На небе яркий след – метеорит,
сгоревший в мезосфере – вносит ясность:
«Одной шестой» статичный неолит
печальную рождает сопричастность
всему, что было, есть и что грядет,
и жизнь песчинкой в неохватной чаше
теряется. Так лист в кромешной чаще
являет аллегорию всего
огромного, в молчании кричащем.

Звук изреченный падает зерном
в какой-то внешней области. Потом,
так станется, – та местность за окном,
где по кустам крадется некий зверь,
и ночи страх там ощущаешь кожей,
и тени, тени листьев лижут дверь,
портал, за коим скрыт тоннель прихожей,
наполненной великой пустотой,
в которую нам всем войти позволят.


ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ПИРС САН-ФРАНЦИСКО

К. В.

одинокая фигура на пирсе
в свитере на футболку,
в темных очках, растерянно
ищет судьбы иголку
в стоге бурлящей массы
холодного океана;
краны, портовые кассы,
мост и шум автобана.

баржи, как исполины,
двигаются вдоль бухты,
это сюжет картины
выкрика слов «ух ты!»,
раскрашенной вермильоном,
резким для чувства зрящего,
можно сбежать из прошлого –
вряд ли из настоящего.

тело стоит на пирсе,
память его промокла.
слушает шум жизни,
все остальное смолкло.
выше бредут планеты,
дальше живут квазары,
вид ограничен пирсом,
стеклами и глазами.

в будущем нет трагедий, –
только набор иллюзий.
мост золотой образует
ряд непростых аллюзий.
держит причал, со скрипом,
радуги перемычку,
чайка с сухим криком
ловит свою добычу.


32

Посмотри назад, там такой же ты,
и глаза синее, чем скатерть неба –
пелена, завеса. Твои черты
растворились, размылись, распались, ибо
память в сути своей – это только средство,
квинтэссенция чувства, уже не детство.

Это средство и способ менять пространство,
помнить то, чего не было; помнить ясно,
каждый раз обновляя набор картин.
Помнить как бы подростка – какой кретин
в том далеком «тогда» по Земле бродил.
Я вхожу в тридцать два один.

Я вхожу в тридцать два один,
да, один, но не одинокий.
Индивидуум, в общем-то, до седин
столько жизней проходит, что эти сроки,
относительно, можно объять в пределе,
взяв статистику смертности клеток в теле.

Для отчетности сверив светил вращенье,
изменения местности, окруженье
лиц, вещей, но вообще скольженье
в водах высшего, в приближеньи,
не выводит, увы, ничего иного,
кроме факта простого: старею снова.

Заходя в некий возраст, когда сетчатка –
представление четкого отпечатка,
слепка прожитого, и часто,
находясь вне границ его, безучастно
начинаешь подмигивать – в отраженье,
никогда не светившем косой саженью.

Иногда, а теперь-то уже подавно,
сила мысли из тела выходит плавно
на рубеж, за которым без края плоскость,
где вневременье властно и очень просто
ретуширует цели и направленье,
кровяное усиливая давленье.

В Неизвестном движения в полумраке,
словно скрип половиц или стон в бараке.
Ждать восхода, но раньше закат встречая,
выпивая при этом пиалу чая,
созерцая окрестность в таком масштабе,
что ни планов ни карт ни в одном генштабе.


* * *

Всему свой срок, и, ставленник весны,
апрель заходит конвоиром мая.
Светлеет небо, признаки листвы,
котельная пыхтит, изнемогая.
Конец эпохи, вьюг и белизны,
кочевники в круговороте жизни,
истомой полные по большей части, сны
вдруг начинают видеть. И отчизне
не спрятаться от силы мыслей вслух,
от ветра, чья епархия – свобода.
Восставший от задумчивости дух,
и звон ручья, как эхо ледохода.


ЛОГОС

сколько сил нужно мне,
чтоб поднять этот камень?
скажи?
дождь по крышам и блюз в подворотне,
и дальше души
ничего не найти в этом мире,
вот только что, может быть, кроткий
замяучит котенок вдали
под какой-нибудь ржавенькой кровлей
или дряхлым подъезда навесом – уже города
стали каменным лесом – и звук, и удар топора
здесь бетон не берут, и проемы из лестниц растут
от парадного вверх, словно кольца на срубе ствола.

сколько сил нужно мне,
чтоб поднять этот камень?
зачем?
одиночество, равное миру, не тягостно тем,
кто желает объять необъятное –
смотрят в росток:
как в земле пробивается, жизни являя исток
каждой клеткой своей по весне
и по осени вновь умирает.
тот, кто смотрит в него,
несомненно, всегда понимает,
что всему и везде в этом мире сопутствует срок,
точно знают об этом все те,
кто внутри одинок,
шар земной обнимая,
мираж возмущают и воздух,
и объятия эти –
всего лишь ладоней хлопок.

не поднять ли мне камень
в песочнице млечного толка,
где слепляет материю сила незримого тока?
контур черной дыры,
как воронка – спираль в темноту,
машет нам рукавом будто слово подносит ко рту;
где-то там за окном,
за завесой, за плавным скольженьем,
между гибелью вечной
и точно таким же рожденьем,
крутит то ли реальностью,
то ли вообще наважденьем,
или вовсе на месте стоит
и живет недвиженьем.

расширяйся все дальше,
будь больше, чем солнца, пожалуй.
или пчелкой летай у цветка
и готовь свое жало,
неизвестное чтобы
хоть раз перед смертью кольнуть,
ведь и звездам отмерен,
и выстлан погибельный путь.
всяк к закату бредет,
чтобы вспышкой последней сверкнуть.

и тогда по ту сторону
в вакуум врежется звук,
звук становится чем-то физическим – бродит вокруг,
концентрирует атомы
неким неведомым средством
и становится камнем, кристаллом, горой
или, может быть, сердцем,
и к материи этой протянется чья-то рука,
не всесилен ли Он,
чтоб поднять этот звук Языка?


* * *

Молекула к молекуле и вздох.
Свет приглушен, играет румба. В зале,
как в переполненном, затоптанном вокзале,
пронзительный сердец переполох.
Но массы здесь почувствуют едва ли
движение всего: виток спирали
галактики, смещение планет;
вот кто-то умер или же родился,
движение, которое годится
для моря, что выходит за предел,
скользя на берег из оков пространства.
В локальных точках, в общности и частно,
все время порождает гул миров,
и с ускорением
за горизонт событий
Вселенная
весь этот шум разносит.

Купить в интернет-магазинах: