Лопатто М.И.

Я не гость, не хозяин – лишь имя… Стихи, проза, письма / Под общей редакцией С. Гардзонио – М.: Водолей, 2015. – 480 с. – (Русская Италия).

ISBN 978–5–91763–268–1

Михаил Иосифович Лопатто (Вильна 1892 – Флоренция 1981) – замечательный русский поэт­эмигрант, член поэтического кружка «Омфалос» (Вильнюс­Петроград-Одесса), прозаик и теоретик литературы. В книгу вошли три его поэтических сборника («Избыток», «Круглый стол» и «Стихи»), роман «Чертов сын», переведенный с итальянского для настоящего издания, неизданные стихи и стихо­творные переводы, ранняя проза, избранная переписка.



ПОСВЯЩЕНИЕ

Тебе, веселый и мятежный,
Сверкнувший золотом бокал.
Какою острою и нежной
Тоскою голос задрожал!

Куда влечет, к каким Эдемам,
В блаженно-южные края
От блюдечка с кофейным кремом
Шипуче­льдистая струя.

И в сердце бьющемся избыток
Ужели можно затаить
И, вспенив золотом, напиток
Через края не перелить?

Переливай и пей, со смехом
Кусая тонкие края.
Веселой песней, нежным эхом
Тебе на всё отвечу я.


МОРЕ

В сияньи нестерпимом
Всё тает в синеве,
А полдень синим дымом
Клубится по траве.

О путь по жарким глыбам,
По выжженным холмам!
На мысе, за изгибом,
Белеет древний храм.

За старою больницей
Сверкнула моря сталь.
Там в сетях серебрится
У рыбаков кефаль,

И каждый камень – слиток
Воды, песка, огня,
И радостный избыток
Вливается в меня.


РОЖДЕСТВО

Камин горит. А за окном
Мороз и солнце. Свет и тени.
Оледенелый тих наш дом,
Приют цветов, тепла и лени.

По вечерам раскрыт рояль,
Звучат старинные романсы, –
Их беспечальная печаль,
Меланхоличные кадансы.

На полированном столе
Среди романов Вальтер-Скотта –
Кувшин и рюмки. На стекле
Узор со стертой позолотой.

И золотые пузырьки
Блестят в бокале запотелом,
И со стены горят зрачки
Красивой дамы с белым телом.

Рояль звенит: «Так много дней,
А ты придешь ли, милый, дальний?»
Аккорды глуше и нежней,
А на душе – всё беспечальней.


* * *

Бессонный дух с тобою входит в келью.
Дымится кофе, бодрости залог.
Как встарь, верны мы легкому безделью,
И сумрак синь, беззвезден и глубок,
И вторит шепот нежному веселью.

Каирских папирос густой дымок
И роз дыханье сладки новоселью,
И тенью удлинил овалы щек
Бессонный дух.

Как слился сердца каждый стук с капелью!
Волшебному вверяясь тайно зелью,
Лимонный ты кусаешь лепесток.
Чуть тронул золотистою пастелью
Чернь зябких вод и палевый восток
Бессонный дух.


* * *

Сонно рыбье сладострастье
B ряби пестрого ковра,
Запах пачули, запястье,
Воркованье до утра.
Рук паучьих и мохнатых
Тускло нежащая лень.
Губ ледок, бескровно сжатых,
Воздух сперт, зевки, мигрень.
А за дымчатым оконцем
Линий стрельчатая сеть.
Бродишь целый день под солнцем,
Чтобы густо загореть,
Чтоб коснеющую вечность
Дух застроил, как пустырь,
Чтобы вновь сошла беспечность
B наш лукавый монастырь.


ПРЕДЧУВСТВИЕ ЛЕТА

Твой рот – преддверие души хмельной,
Где смешан запах амбры и малины,
Где в сладостном избытке вздохов рой
Теснится в омут пурпурный и винный,
Где бухнут почки роз и где тобой,
Как золотом, насыщен сот пчелиный.
Свивая кудри кольцами, открой
Для влажных жал миндальные долины!

Под пестрым зонтиком и кружев пеной
Зенитный бродит жар в упругом теле –
Ногтей кораллы, нежный мох террас
И холм, изрытый голубою веной,
И ясность кроткая ручной газели –
Но глаз твоих, ведь я не видел глаз!


* * *

Закрыты радостные двери,
Твой друг уснул и скован сном.
По синим сеточкам артерий
Горячим рвется кровь ключом.

Приложишь руку – сердце бьется,
Утолено, возрождено.
Оно живет, оно проснется,
И будет солнечно оно!

Всё так легко и неизбежно
Играть, печалиться, сиять.
Нет, никогда еще так нежно
Твоих кудрей не пахла прядь!


ТРЕТИЙ

Я не нарушу словом четким
Тобой не признанную связь,
И ты, насмешливо косясь,
Вновь назовешь простым и кротким.
Я верю тени и примете,
Полету птиц и снам твоим.
Бывает, мы легко молчим,
И вот проходит кто­то третий.
Он тихий, еле уловимый,
Еще неясно воплощен,
Недоумело глянет он
И крадется, робея, мимо, –
И тайно я преображен:
Не пестрых будней наслажденьем,
Не буйным золотом вина,
Но просветленным отреченьем
Моя душа обновлена.


АНДРОГИН

М. Кузмину

ТЕМА

Мгновенный блеск, игра, измена
Легки, как райские ворота.
И зори и морская пена –
Земное всё – лишь вздох Эрота.

ГЛОССА

Женоподобный томный демон
Отдал моим лобзаньям пальцы,
А сам недостижим и нем он,
Чужой под черной полумаской.
Курильщики, чтецы, скитальцы!
Не сини ли, как реки, вены?
Не жарче ль солнца жалит ласка,
И радостно дрожат колена?
Всё в сфере призрачной и вязкой
Мгновенный блеск, игра, измена.

Зарей ли встану, мир чудесен,
И облак розов, как обитель
Снов паутинных, легких песен,
И матов пурпур винограда.
Ты, праздный, дремлешь, Соблазнитель,
У пестрых радуг водомета.
В руках потухшая лампада,
Румяна, жемчуг, позолота,
И лепет капель и отрада
Легки, как райские ворота.

Прольется ль дождь отвесной сеткой,
Врываясь в окна влажной пылью,
Ты, с комнатой сроднясь, как с клеткой,
Поешь певуньей беспечальной.
Тогда пытливому бессилью
Смутить ли сердце страхом тлена?
Всё стало ясностью кристальной
B тебе, лукавая сирена!
И рощи горький дух миндальный,
И зори, и морская пена.

Но мне пленительней со зноем
Холмы предчувствий, свежесть ложа,
Когда ты вдруг слетаешь роем
Коротких кудрей к изголовью,
Меня лаская и тревожа.
Благословенны капли пота
На теле, жаркой полном кровью!
Блаженней солнца, гуще сота
Ты, сердце, пьяное любовью:
Земное всё – лишь вздох Эрота!

 

ТАЙНЫЙ ГОСТЬ

1

В тот год, без Вас, я жил на чердаке,
Писал канцоны, хаживал к обедне
И растравлял мучительные бредни,
Чтоб жить отшельником в глухой тоске.
Безвольный, зябкий, уходил в диван –
Продавленный, он всё же был чудесен,
И возбуждала на обоях тусклых плесень
Полувидений зыбкий караван.
И белой ночью хриплые куранты
«Коль славен» повторяли каждый раз,
А я писал без свечки всё о Вас,
Иль раскрывал потрепанного Данте,
И сладок был мне облик жизни новой,
Иль шел к Неве, пустынной и гранитной,
Когда дворцы, свою утратив тень,
Серели массою лепной и слитной
Над ширью вод, бесцветной и суровой.

Я знал тебя, ревнивая мигрень,
Ты спутница холодных лихорадок.
Но полным был мой самый трудный день,
И мир благословен и трижды сладок.

Порой, скитаясь, я читал афиши.
Карсавина, балы и чтений ряд,
Солдаты шли с оркестром на парад,
И мчались рысаки быстрей и лише
Автомобилей черных. Вот летит
И сыплет комья льда из-под копыт;
Прелестница склоняет профиль свой,
И сладок ей и теплый снег, и слякоть,
И воздух талый, влажный и такой,
Что хочешь и смеяться, и заплакать.

И радовался пышности витрин,
И женщинам, и теплым ливня струям,
И верил пьяным, острым поцелуям,
Которые волшебно пел Кузмин,
Но всё вставало смутным и далеким.
И боль и нежность – было всё иным.

Я с демоном сдружился грустнооким
И вел беседы сладостные с ним.
Добро, и зло, и время, и пространство,
Софокл, и Эпикур, и ты, Сократ,
В чьем жале – гибельней цикуты яд,
Эллады прелесть, галльское жеманство,
Всё наших было темою бесед.
Уж ложечкой звенел спеша сосед,
Пил громко чай и уходил на службу,
А мы рассматривали по Платону дружбу,
Опустошая общий наш кисет.
В дыму табачном смутно Гость мой плавал,
Горящий взор и нежных щек овал
Порой смущенье жуткое внушал,
И я готов был вскрикнуть: кто ты, дьявол?
Но с грустью он, кивнув мне, исчезал.
Я шел к обедне, плакал в тихом блеске
Угодных Лику тоненьких свечей, –
Но тот же скорбный взор встречал на фреске,
Не Иоаннов, нет, но знал я, чей, –
И наступало вдруг успокоенье.

Я шел по Летнему, покинув храм,
Когда возникло вдруг во мне решенье –
И сел на пароход на Валаам.
Взволнованно машины сердце билось,
Паломники в дырявых армяках,
Две дамы в трауре, судья, монах,
Трясин береговых и мхов унылость,
И ветер свежий с Ладожского дул,
И густо плыли облака крутые.
Под говор я на палубе заснул
О паспорте, о пашне, о России.
Всё обреченным стало; тускло тени
Рождали запах розы. Трудный вздох
Тоской меня наполнил, и заглох
Последний отблеск трепетных томлений.
Я знал, со мною милый кто­то рядом,
Но тяжких век не в силах был поднять
И встретиться с его горящим взглядом.
И вот вся теплая его кровать,
Слеза застлала взор, по телу дрожь...
В последний раз коротким поцелуем
Мы обменялись. Он подал мне нож,
Но я, мучительно и сладостно волнуем,
Нож выронил – и вновь лобзанья, слезы.
Под дальний зов мечтательной свирели
Всходили мы по темным ступеням, –
Проходы, повороты, тесный храм,
Дыханьем полный ладана и розы.
Сияли свечи, ризы шелестели,
И радостно склонили мы колена.

Но дико заревела вдруг сирена,
Очнулся я на палубе. Рацею
Еще не кончил бритый адвокат
О том, что водка для народа яд,
Назвав Россию как бы вскользь своею,
И чисел тут привел почтенный ряд.

2

Последние подняли судно волны,
Машина стала, чинно мы сошли.
Серели ветхие строения вдали
Над чащей мелкорослой и безмолвной.
Все были молчаливы и покорны,
Был вверен чуждой воле каждый час.
Со звоном я поднялся без усилья.
Послушники толпой проходят черной,
Везде кресты, скуфейки, грубых ряс
Подолы развеваются, как крылья.
Окурен ладаном иконостас,
И сладко так стоять с надеждой робкой
В оцепененьи, в чутком забытьи.
А вышел я – березы, воробьи,
Столы простые с нищею похлебкой.

Прибрежные отлогие холмы
Я посетил под лепеты прибоя.
И в легкой лодке он причалил стоя.
Сошлись так просто и спокойно мы.
Он был меня нежнее и моложе.
Как часто, позже, – он, бывало, спит,
Кровавый сжав в руке александрит, –
К нему склонялся тайно я на ложе.
Такому лику чужды страх и стыд!
Такие кудри, и румяный рот,
И щек овал бывают у кокоток!
Но карий взор и прям, и дивно кроток,
И сладостно меня к нему влечет.

Какие дни настали и недели!
Он пел, а я садился за рояль,
И, как наполненный вином хрусталь,
Весельем песни чувственным звенели.
Мы посещали вместе рестораны,
Где вся богема до утра толклась,
Где знали все его, и полупьяный
Он часто мне рассказывал про Вас.
Вы кажетесь мне старой в двадцать два,
Хотя пленительно и гибко тело,
От Вас незримо прелесть отлетела,
В объятьях Вы вздыхаете едва, –
И необычным я горю огнем.
Он выпил Вашу легкость, Вашу радость,
Но тайная мне в Вас открылась сладость,
Слова, движенья – всё твердит о нем!

Мы миновали остров Голодай,
На веслах я, он с песней на руле.
Прозрачный с небом слился моря край,
Без рябины, в немом и мертвом штиле.
Всё спало на военном корабле;
Неслись на Стрелку лишь автомобили,
И вкрадчив был ночной бестенный май.
Он смолк, и я в безбрежности эфира,
Спиной к нему, высматривал Кронштадт.
Уж к северу продвинулся закат,
И стало вдруг невесело и сыро.
Я вспомнил годы книг и отреченья, –
Так редко посещал теперь я храм.
Поднялась глухо скорбь к моим устам,
Запретные узнавшим наслажденья.
Вдруг слабый плеск, и словно оборвалось
Во мне родное что­то: он исчез!
На финском берегу купался лес,
В воде эфирной таял неба край.
«Прощай» я крикнул. Тихо отозвалось
Мне эхом жалостным: прощай, прощай!


* * *

Наш рок и труден и туманен,
И свежей далью дух пленен.
Неутомимый англичанин,
Тебя любил я, Робинзон.
Беспечно все мы уплываем
До света в розовый туман
И вольной грудью разрезаем
В соленых брызгах океан,
Но берег дик, необитаем.
И видим мы в пустыне лет
Всё ту же неба синь, и дюны,
И волн зеленый караван,
Порой обломки мертвой шхуны, –
А в Англию возврата нет,
Виденья все неуловимы,
И к зову дальний парус глух.
В тревоге закалится дух
Упрямый и неутомимый.
И только детства призрак нежный,
На Темзе вечер золотой
В твой сон безгрезный и мятежный
Вплетется сладостно порой.


ПАЛАЦЦО ВЕККИО

Поставив сбоку башню Синьории,
Прозрел Арнольфо дерзкий идеал,
Прекрасного нарушил симметрию
И новый зодчества канон создал.

Под аркой лоджии Персей Челлини
Лоснится медно, выхолен и пуст,
И мрамор групп в изломе сытых линий
Сближением разбужен наших уст.

Лишь то, что неожиданно, нам сладко.
Из­за палаццо выплыла луна.
Не всё в любви как этот мрамор гладко,
Но безрассудная милей она.

Несимметрично любим мы и зыбко:
Сближенья нежные после обид.
Но бледная пьянит мой дух улыбка,
И сердце, счастья полное, дрожит.


ФЛОРЕНЦИЯ

Молитв Беато, трепетных икон
И рук и крыльев, онемевших свято,
Пыланьем вечер золотой сожжен,
И в огненной пыли полотн заката
Дрожит и рдеет серебристый звон.

Над гущей улиц тенистой и сжатой
Созвучьем легких башен повторен
Дух нежности пронзенной и крылатой
Молитв Беато.

Мелеет день, но мглистый медлит сон.
В прозрачности холмов голубоватой
Проходит хор бесполых, кротких жен,
Припухлых, розовых и тепловатых.
И тайной прелести исполнен он
Молитв Беато.


ВЕНЕЦИЯ

О незнакомые салоны,
Куда вас вводят первый раз!
Из всех углов тайком влюбленно
Косится на хозяйку глаз.

Дымится кофе, лампы глухо
Горят меж чашек и гвоздик,
И друг нашептывает в ухо
Чуть переперченный дневник.

Ах, в сердце жизни есть запасы,
Остроты рвутся с языка,
А геммы, кружева, атласы
Кружат мне голову слегка.

Окно раскрыто на каналы,
Дрожит бродячий гондол свет,
И баркароле запоздалой
Гитары вторит жаркий бред.

Чудесно всё, что незнакомо,
B любви мы любим узнавать.
И трепет пальцев, жар, истома
Привычкою не могут стать.

Взгляд любопытный не устанет
В чужих глазах искать до дна,
И рот целованный не вянет,
Лишь обновляясь, как луна.

 

«ЧУДЕСНО ВСЁ, ЧТО НЕЗНАКОМО...»
ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО МИХАИЛА ЛОПАТТО

 

Михаил Осипович (Иосифович) Лопатто родился в Вильне 6 (18) сентября 1892 года в караимской семье. Его отец, Осип Соломонович, из мещан, член местного караимского общества, отставной штабс­капитан (служил с 1880 по 1899 г.). Его мать, Раиса Еремеевна-Юрьевна Юхневич, была дочерью губернского секретаря. Отец был владельцем имением Упники в Ковенской губернии, где занимался торговлей древесины. После разрушительного пожара он продал имение и купил баронское поместье в Лифляндии в Умурдене: «четыре тысячи гектаров леса, вилла в флорентийском стиле, итальянский мрамор, драгоценные сорта деревьев, озерный берег...». Туда, будучи уже студентом в Петербурге, Михаил Лопатто приезжал охотиться. Несколько лет спустя Осип Соломонович продал и это поместье и в 1913–14 гг. купил знаменитую гостиницу Петербургская в Одессе на Екатерининской площади. Все эти места, вместе с Вильной, Петербургом и потом Флоренцией (предзнаменованием была вышеупомянутая вилла «в флорентийском стиле»!), тесно связаны с биографией и с творчеством Михаила Лопатто.
Третий ребенок в семье (всего было три брата и три сестры), Михаил Осипович учился в Виленской гимназии в 1901–1910 гг. Там через своего кузена Михаила Робачевского он познакомился со старшим братом М.М. Бахтина Николаем (1894–1950), с которым начал заниматься литературным творчеством и навсегда остался в тесных дружеских отношениях. В той же гимназии учился будущий философ и критик Лев Пумпянский (1891–1940), который также окончил ее в 1910-м году. При гимназии сложился кружок, в который входили Пумпянский, Лопатто, Кобеко и братья Бахтины. В кружке увлекались Ницше и Мережковским (Н. Бахтин), В. Соловьевым (Л. Пумпянский), античностью, не без влияния преподавателя древних языков в гимназии В.А. Новочадова (по прозвищу «Зевс»). В кружке появились первые поэтические опыты Лопатто и Николая Бахтина. Последний тяготел больше к традициям символистской поэзии (как, кстати, и молодой Пумпянский), в то время как Лопатто сразу стал развивать оригинальный скептический и иронический подход к стихотворству. Здесь же можно узнать зародыш будущего литературного кружка «Омфалос», который утвердится чуть позже в Петербурге, где все члены виленского кружка окажутся как студенты Петербургского университета.
О деятельности виленского кружка мы знаем немного. По свидетельству самого Лопатто, Пумпянский был «самый эрудированный из нас», и так как в школе не учили греческому, а молодых литераторов притягивала античность, они «принялись самостоятельно изучать греческий язык». По свидетельству Кобеко, молодой Николай Бахтин редактировал в гимназии рукописный журнал и написал пьесу Еx Оriеntе Lux. Он даже отправил в 1907 г. несколько своих стихотворений в редакцию журнала «Весы». Пумпянский тоже писал стихи, ныне утраченные, а что касается Лопатто, он сам писал В. Эджертону: «От виленского периода я смутно помню маленькие трагедии в стихах». Скорее всего, это были пародии на декадентские течения конца XIX – начала XX вв., как свидетельствуют названия несохранившихся трагедий в стихах Конец мира, Вестник смерти и Призвание князей.
В 1910 Лопатто поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. По студенческому делу в августе 1910 г. он был зачислен студентом с обязательством сдать экзамен по греческому языку в течение первых двух семестров, так как в гимназии он данный предмет не проходил. В феврале 1911 он был исключен (вероятно, как не сдавший экзамен), а в мае 1912 восстановлен. Свидетельство об окончании университета он получил в феврале 1917 года.
При университете Лопатто скоро стал участником венгеровского «Пушкинского семинария» вместе с Ю.Г. Оксманом, Ю.Н. Тыняновым, С.М. Бонди, Г.В. Масловым и др. Плодом занятий в «Венгеровском семинарии» в 1912–14 гг. стал его Опыт введения в теорию прозы (Повести Белкина) (1918). Кроме того, в архиве Венгерова сохранился рукописный конспект работы Лопатто о Тургеневе и машинописи двух его же пушкинистских штудий: о Повестях Белкина и о Медном всаднике. Лопатто показал некоторые черты оригинальности и новаторства, особенно в изучении теории прозы, что и подтверждают мнения других членов семинария, в будущем знаменитых ученых, как Ю.Н. Тынянов, Ю.Г. Оксман и С.М. Бонди, с которыми Лопатто в те годы тесно общался. Неслучайно в 1917 году при окончании университета он вместе с Ю.Г. Оксманом был оставлен при университете и затем произведен в младшие преподаватели. В мае­июне того же года Лопатто был отправлен в Одессу в Новороссийский университет с командировкой «по общему языкознанию».
В годы студенческой жизни в Петербурге Лопатто ознакомился с жизнью столичной богемы. В 1913, в год студенческих волнений, он был задержан и исключен из университета на один год. Тогда отец послал его в Мюнхен. Оттуда он «посетил также Вену, Берлин и вернулся домой, неся в сердце Европу». По возвращении он всё больше погружался в литературу. С начала 1914 г. он всё чаще видится с Н.М. Бахтиным, который тогда жил в Петербурге у сестры художника M.А. Врубеля. Они интенсивно посещают ночное кабаре «Бродячая собака» и знакомятся с разными представителями петербургской поэзии. «По вине Адамовича» Лопатто посещал Цех поэтов и там подружился с М. Кузминым, О. Мандельштамом и Н. Гумилевым. Именно Адамович в 1914 г. уговорил Лопатто выпустить первую книгу стихов Избыток, которая вышла полтора года спустя в декабре 1915 г. – январе 1916 г. Осенью 1914 г. Лопатто часто встречается с О. Мандельштамом. О жизни и впечатлениях в литературном Петербурге можно прочесть в позднем итальянском романе Лопатто Чертов сын и в его переписке с Ф. Уильсон, В. Эджертоном и Г. Струве.
В 1913–14 гг. семья поэта переехала в Одессу, где, как сказано, отец приобрел гостиницу Петербургская. В этот же период усиливается связь с молодым поэтом В. Бабаджаном и его семей. Скоро Лопатто женился на его сестре Назлы (Наде). В студенческом деле указана дата 1914 г. (в г. Николаев). Родственники указывают на другую дату – 1916 г. Сдав две статьи о прозе Пушкина в третий том сб. «Пушкинист», в начале 1916 г. Лопатто уехал в Одессу по официальной командировке в Новороссийский университет. Именно здесь он переделал свои статьи и готовил их отдельным изданием (см. выше).
Надо сразу отметить, что отношение Лопатто к поэтике модернизма и к поэзии Серебряного века было весьма противоречиво. Он позже писал: «Я не принимал манерность декадентов; импрессионисты, символисты и футуристы – все они, казалось, прикрывали различными масками отсутствие поэтического содержания». Совместное с Н. Бахтиным изучение античной литературы, которое потом воплотится в идеал Третьего Возрождения, идеал «искусства против искусственности», очевидно, привели Лопатто к отказу от господствующих тогда поэтических школ и мод. Лопатто писал Эджертону: «Мы пропитывались гуманизмом, философией противуположностей, гармонией созиданий. Но литература, не поэзия, во всей Европе была во власти разлагающих упадочных словесников, и нам, юношам, нечего было и думать идти против течения...». Однако многие его поздние суждения сильно преувеличены. Правда, с одной стороны, он вместе с Н. Бахтиным и позже В. Бабаджаном культивировал поэтическую пародию и травестию в кружке «Омфалос» и противопоставлялся современной модернистской поэзии, но, с другой стороны, он сочинял лирические стихи в духе Кузмина и Мандельштама, дружба с которыми сыграла очевидную роль в его поэтическом формировании в 1914–16 гг.
В декабре 1915 г. Лопатто выступил инициатором создания Пушкинского историко-литературного общества. Одновременно он стал организовывать новое издательство под названием Омфалос (греч. «пупок»). Создание в начале 1916 года собственного издательства оказалось завершением творческого проекта одноименного литературного кружка, но стремление издательства оказалось шире, чем платформа бурлескного кружка: проект стал развиваться, и «Омфалос» сначала в Петербурге, а в 1918–1919 гг. в Одессе стал притягивать многих молодых и маститых литераторов. До сих пор каталог изданий «Омфалоса» привлекает книговедов и литературоведов, изучающих русскую литературу эпохи революции и гражданской войны. В своем деле Лопатто получил сильную поддержку не только от Николая Бахтина, но и от другого молодого писателя и художника караимского происхождения. Имеется в виду уже упомянутый одесский поэт Вениамин Бабаджан, который стал постоянным членом кружка «Омфалос», включил вместе с Лопатто и Бахтиным свои травестийные стихи в сб. Омфалитический Олимп и сам выпустил пародийную книжку Артиллерийские победы под псевдонимом «Климентий Бутковский». Лопатто, по его утверждению, участвовал в создании пародийных стихов выдуманного поэта Онуфрия Чапенко, помещика, патриота, подражателя Фета.
Первая поэтическая книга Лопатто «Избыток» вышла в начале 1916 г. в Петербурге как первое издание «Омфалоса». В ней очень сильно проявилось влияние акмеизма и поэзии Кузмина, о котором Лопатто писал статью для «Нового энциклопедического словаря» и долго анонсировавшуюся в «Омфалосе», но так и не вышедшую монографию. Несмотря на ироническую, даже скептическую позицию Лопатто в отношении поэтики модернизма, книга входит в русло этой поэтики, что и отметили ее рецензенты. Среди них Георгий Иванов и Александр Тиняков. Первый, с одной стороны, ругал раздел книги Аmоr рrоfаnus за «дурной вкус и сомнительную культурность», с другой, не мог не отметить «печать живого дарования» и «какое­то веселое здоровье» молодого поэта. Второй резко обвинял автора в пустоте и вульгарности, что и заставило Лопатто написать об этом В.Я. Брюсову: «Так как это первая книжка моих стихов, то естественно, что я не чувствую почвы под собой. Я согласен допустить в ней промахи. Но я знаю твердо, что несправедливо обвинение (А. Тиняков, “Речь” 28 дек.) в пустоте и вульгарности. Об искусстве я имею самые высокие представления, и если это мало отразилось в моих стихах, то потому что в большинстве они ироничны».
Скоро война разделила молодых друзей. В том же 1916 г. Бахтин ушел добровольцем на фронт, и кружок «Омфалос» возобновился лишь в 1918 г. в Одессе, где тогда жил Лопатто. Именно в Одессе, благодаря деятельности В. Бабаджана, быстро укрепилась издательская деятельность «Омфалоса».
На рождество 1916 г. Лопатто приехал к Бахтину в Борисоглебск. В начале 1917 года он окончил университет. Сначала он интенсивно общался с Оксманом, потом опять уехал в Одессу, где погрузился в деятельность издательства «Омфалос». Здесь он стал готовить новую книгу стихов «Круглый стол», которая выйдет лишь в январе 1919 г. Правда, его деятельность в издательстве заметна лишь в связи с приготовлением собственных сборников и сб. Омфалитический Олимп, который, как указано, появился в 1918 г., именно когда Лопатто встречался в Одессе с Николаем Бахтиным.
Сборник «Круглый стол» не получил много откликов. О нем довольно верно писал Константин Мочульский, который подчеркивал «большую насыщенность и перегруженность» стиха Лопатто, изысканность образной системы, некий барочный характер и безусловную зависимость от поэзии Кузмина. Особенно удачной считал рецензент поэму «Тайный гость». Вообще стоит отметить связь поэзии Лопатто с традицией южнорусской поэзии постсимволистского периода.
По возвращении Бабаджана с фронта стало ясно, что их издательские взгляды не совсем совпадали. К этому надо добавить, что приход в коллектив издательства Я. Натансона, очевидно, мог изменить ситуацию. Насколько известно, Лопатто остался на обочине одесской литературной жизни. Он напечатал одно стихотворение в ж. «Южный огонек» и выступил на вечере, посвященном гибели А. Фиолетова. То же самое можно сказать и о его деятельности при Новороссийском университете (командировка по общему языкознанию), хотя мы знаем, что он общался с такими молодыми учеными, как К. Мочульский и М.П. Алексеев. (Правда, известно также, что Петербургский университет собирался послать его во Флоренцию для работы над осским и умбрским языками, по предложению проф. Щербы.) Несмотря на это, имя Лопатто было довольно известно в Одессе, как свидетельствует факт, что с приходом в город Советской власти в 1919 г. в сатирической газете «Гильотина», среди местных литераторов, рядом с Катаевым и Олешей, приводится имя Лопатто, о котором написано: «Лопатто – не плагиатствуй!» В письме Эджертону Лопатто, вспоминая этот период, утверждал, что именно тогда он собирался создать новую теорию поэзии, основанную «на критериях наследственности и связи поколений от Псалмов и Сафо до Пушкина и Тютчева» в явно антидекадентском духе.
О жизни семьи Лопатто в Одессе мы знаем мало, но известно, что во время оккупации города французами отец не захотел продавать им гостиницу.
В феврале 1920 г. Лопатто с женой и малолетним сыном Димитрием решили эмигрировать. В Стамбуле поэт заболел тифом, но наконец семейство приплыло в Бриндизи. В июне-июле того же года он в Риччионе, в области Романья, на берегу Адриатического моря, а с мая-июля 1921 года он уже живет во Флоренции, в городе, где он хотел жить еще будучи студентом в Петербурге. Дальше он стал заниматься торговлей при успешной продаже акций, принадлежащих семье. Его первые шаги в бизнесе привели его в Париж и Берлин. Именно в Берлине он сначала занимался торговлей хирургических инструментов и микроскопов. Из немецкой столицы 10 февраля 1923 г. он писал родным: «Сейчас жду итальянских финансистов, в том числе директора Банка с многими тысячами лир. Если удастся состряпать компанию, то мое дело сделано. Иначе придется прозябать мелким торговцем – и чем? Хирургическими и оптическими инструментами. Счастливый обладатель 11 микроскопов, нескольких дюжин щипцов, ножей и других страшных орудий пытки, сам себе удивляюсь – чем только приходится заниматься!»
Но всё думал о поэзии. В том же письме он отмечал: «что касается Ксении Абкович, то передайте ей с поэтическим приветом, что издательств здесь много, что издать легко, что платят обязательно вперед, конечно, поэты издателям, а не наоборот, и что поэтому я отложил издание своих итальянских вдохновений на лучшие времена. Издать стоит дорого, но цены здесь очень капризны, и чтобы дать идею, назову приблизительно 60–80 долларов за издание средней величины книжки стихов. На марки здесь вообще ничего нельзя сделать, можно только играть на повышение или понижение. Мы живем пока недурно, хотя нельзя сравнить с Италией: там хоть и менее комфортабельно, но кроме красоты и симпатичных людей, там так спокойно, что забываешь о России. Здесь же наоборот – крайне шатко. Того и жди вышлют, ограбят и т. д. как иностранца. Но думаю, что в этом году все­таки войны не будет».
В первые годы эмиграции Лопатто продолжал поддерживать связи с русским литературным и художественным миром. Его имя появляется в зарубежной русской прессе (ему принадлежит статья-некролог «С.А. Венгеров» на страницах парижских «Последних новостей» в декабре 1921 г.). Он пишет прозу (повесть «Тангейзер») и переводит свободным стихом Анри де Ренье, общается с одесским художником Ф. Гозиасоном, двоюродным братом Б.Л. Пастернака, который участвовал в оформлении книг издательства «Омфалос». Некоторые данные о его первых годах в Италии можно извлечь из писем Н.М. Бахтина, из стихов самого Лопатто, которые поэт издал многие годы спустя в сб. «Стихи» (Париже, 1959), и, наконец, из его писем к родным и из поздней переписки с Г. Струве и В. Эджертоном.
В 1924 г. он разыскал адрес Н. Бахтина, жившего тогда во Франции, и послал ему стихи:

Теперь я больше не поэт,
Забыл печать, молчу в салоне,
Живу на скромной Пьер Капони.
Я не совсем бродяга, нет,
Я, с позволенья, чичероне.

Кормлюсь за мертвых счет веков,
Живыми не пренебрегая.
Всё знаю – церковь где какая,
И в мир­музей ввести готов
За лиры Тиция и Кая.

Я ремеслу такому рад,
Срывая розы на могиле,
Сади знал толк в дорожной пыли,
Как бабка повивал Сократ,
И чичероне был Виргилий.

Н. Бахтин ответил ему так:

Исходивший пределы Европы,
Расточавший усладу сердец,
Он теперь продает микроскопы,
Щедрый в песнях и смуглый певец.

Но ему – флорентийские зори,
В пепле сумерек звон кампанил,
И прохлада веселых тратторий,
И полудней замедленный пыл.

Я в Париже, а сердце в полоне
У прозрачной родной синевы,
Что сияет над Viа Сарроni,
Где и песни, и вермут, и – Вы!

В 1924 г. семья Лопатто вернулась из Одессы в Вильно. Поэт совершает несколько поездок к родным на машине прямо из Флоренции. Первая – в 1929 г., когда его брак уже разладился; впоследствии он полюбил итальянку. Его собственная жизнь постепенно отходит от литературы и литературоведения, хотя нам известно, что и во Флоренции были какие­то попытки возвращаться к научной деятельности. Ведь во Флоренции работал известный историк из Петербурга Николай Оттокар, который предложил Лопатто пристроить его в университет. Однако Лопатто не решился бросить новую профессию, которая, кстати, дала ему очень комфортные условия жизни. Знаем, что из старых литературных друзей Лопатто встречался во Флоренции с Адамовичем и что в 1933 г. он, вероятно, присутствовал на встрече во Флоренции Ф. Гозиасона с И. Бабелем. Во время второй мировой войны Лопатто участвовал в антифашистском движении. Известно о его встрече с Н. Бахтиным, который, как известно, стал симпатизировать советскому коммунизму. Лопатто занимал более умеренную позицию в итальянской партии республиканцев. В послевоенные годы он полностью интегрировался в политическую и экономическую жизнь Италии, продолжая успешно развивать свою оптовую торговлю мехами. Однако о литературных интересах он не забыл. Свидетельство этому – информация и суждения в его переписке, его возобновленные контакты с Адамовичем, который помогал издать новый сборник «Стихи» (Париж, 1959), куда, наряду с дореволюционными стихами, вошли новые поэтические циклы, написанные в Италии в период 1920–1958 гг. Ю. Терапиано положительно отозвался о фактуре стиха Лопатто и увидел в его поэзии тенденцию «оттенить радость жизни, а не трагизм ее». Однако сборник никакого успеха не имел. Сам Лопатто шутливо отметил, что такое обстоятельство было им предсказано в стихах («<…> варвары сотрут мои октавы, / Как заклинания враждебных чар»), и добавил: «Полагаю, что книга эта залежится еще лет на 100, а там летописец Пимен... начнется Возрождение Духа».
В семейной переписке послевоенных лет отмечены многие значительные события в собственной и итальянской жизни. В ноябре 1966 г., когда эпохальное наводнение принесло во Флоренцию смерть и разруху (пострадало и бюро Лопатто рядом с Палаццо Питти), он так писал сестре: «Флоренция понемногу очищается от болота. Разрушенья были большие, но война – много хуже».
В 1969 г. Лопатто возобновляет переписку с Г. Струве, с которым общался еще в Петербурге в «Цехе поэтов». В 1976 г. он составляет новое завещание, очень интересное с литературной точки зрения. Там, среди прочего, поэт просит напечатать «две неизданные мои книги стихов на русском языке. Вторую книгу стихов под моим именем, а первую, “Победители побежденные”, под псевдонимом Климентий Бутковский». Очевидно, Лопатто хотел возобновить традицию «Омфалитического Олимпа». K сожалению, в последующем завещании Лопатто распорядился иначе, и две книги стихов пока должны считаться утраченными. Как утрачен и русский оригинал его трилогии в прозе, первая часть которой, роман «Чертов сын», вышла на итальянском языке во Флоренции в 1977 г. под псевдонимом Аsсinà.
Свидетельством его духовного состояния последних лет жизни может служить следующий отрывок из письма от 26 января 1976 года к вдове его друга, известного польского востоковеда проф. А. Зайончковского, Надежде Наумовне Зайончковской: «Я, освободившись (почти) от дел, занимаюсь своими писаниями, хотя всегда был ленив, а теперь и тем более. Живу в прошлом. Перечитываю мои старые стихи и удивляюсь, как чисто лирическая интуиция предугадывает правильно будущее. Полвека тому назад вырвался стих “в тебе ушедшие живут”. И вот много дорогих теней накопилось».
Племяннице Марианне посылает в Польшу многочисленные письма, где время от времени пишет о литературе. Еще в 1953 г. он посылает ей «“умное” письмо по поводу писательского искусства» (см. во II томе настоящего издания). В дальнейшем, время от времени, он затрагивает литературные и культурные темы и пишет о своем творчестве:
«Жизнь как везде, и здесь сложная и нелегкая, заботы не покидают нас, и все эти мелкие беготни отвлекают от настоящей радости, т.е. третьей книги в серии “Провал”, из которой Марианна читала две. Это будет немного автобиографично и с титулом Гомеровским “Гнев Лариссы”. Эпопея не то героическая, не то комико-трагическая» (письмо от 8 декабря 1977 г.).
«В уме и в многих набросках и заметках складывается книга очень автобиографическая, главные темы которой столкновение косности масс с просветлением духовности. Может ли одна личность или группа лиц преодолеть грубость и затемнение косных варваров? Куда идет? К Эллинизму Европы или к мракобесию темного востока? Кто кого? Всё это на фоне исторической действительности: <…> еtс. А титул книги: “Гнев Лариссы” (вроде Илиады). “Завтра” начну. С весной. Хорошо, что пишешь роман. Мое любопытство ранено стрелой. Роман! Но кончай скорее, а то не успею прочитать. У меня есть польский словарь, как­нибудь одолею. О чем? Возрождение или вырождение?» (письмо от 20 марта 1978 г.).
16 августа 1980 Лопатто посещает во Флоренции американский славист В. Эджертон. Поэт умер в следующем, 1981 году, 26 января. Похоронен во Флоренции.

Стефано Гардзонио

Купить в интернет-магазинах: