Эрлих В.

Собрание стихов / Сост. и предисл. Е. Когана. – М.: Водолей, 2015. – 192 с.

ISBN 978–5–91763–267–4

Вольф Эрлих (1902–1937) – известный в свое время и несправедливо забытый в наши дни поэт, друг Сергея Есенина (именно ему Есенин посвятил свое последнее стихотворение) и автор книги о нем («Право на песнь»), активный участник литературной жизни Ленинграда 1920–1930-х гг. В 20-е он входил в «Воинствующий орден имажинистов», в 30-е активно печатался, выступал на страницах газет с публицистикой, работал над сценарием знаменитых «Волочаевских дней»… Был расстрелян в кровавом 1937-м, по делу о «троцкистском контрреволюционном подполье».
Собрание опубликованных в газетах, журналах и книгах текстов Вольфа Эрлиха – попытка вернуть читателю стихи, которые не печатались почти полвека.



ПРЕДИСЛОВИЕ

«Если бы Вольф Эрлих дожил до Великой Отечественной войны, то он со своей гражданской поэзией, со своим патриотизмом и жаждой подвига нашел бы место среди поэтов, участвовавших в смертельной борьбе с фашистскими захватчиками… Но судьба сулила иное. Вследствие какого-то трагического недоразумения он исчез из писательских рядов в 1937 году и был реабилитирован посмертно. Вольф Эрлих мог бы дать еще много хороших стихов и доброй прозы. Он рос и креп как писатель и поэт. Он был честный, мужественный, открытый человек. С ним можно было делить трудную дорогу, последний кусок хлеба, неожиданную опасность. Он страстно любил поэзию, любил искусство. Судьба послала ему такого друга, как Сергей Есенин. Он прекрасно знал цену настоящей любви и дружбе...» – так во вступительной статье к единственному посмертному сборнику стихов Эрлиха писал его друг, поэт Николай Тихонов.

Вольф Эрлих родился 6 (19) мая 1902 года в Симбирске в семье врача и домохозяйки. Его сестра Мирра Торкачева позже вспоминала: «Своих родителей он удивлял складными четверостишиями, которые он им иногда рифмовал». Еще в гимназии он много печатался в литературном журнале «Юность». Потом поступил на медицинский факультет Казанского университета, но быстро перевелся на историко-филологическое отделение. В 1921 году он перевелся на третий курс факультета общественных наук факультета этнолингвистики Петроградского университета. И, спустя два года, жизнь его круто изменилась – именно тогда он вошел в «Воинствующий орден имажинистов». Тогда же он подружился с Сергеем Есениным, верховодившим в Ордене. 14 апреля 1924 года в Ленинграде состоялось их первое совместное имажинистское выступление.
В 1926 году, после череды скандалов и выяснений отношений, Эрлих отдалился от своих друзей по Ордену. Зато остался членом Ленинградского союза поэтов, возглавляемого Николаем Тихоновым. Сохранилось шуточное удостоверение, подписанное Тихоновым и секретарем Союза, поэтом Григорием Шмерельсоном:

«Удостоверение
Ленинград, 1/ IV. 1925.
Выдано в том, что предъявитель сего поэт Вольф Эрлих обладает огромным поэтическим талантом и, по отзывам знатоков, подает блестящие надежды как поэт и мыслитель. Всем литературным и художественным организациям вменяется в обязанность оказывать ему всяческое содействие при попытке его использовать «за спасибо» любое из увеселительных заведении республики. Как-то: пивная, кабак, ресторан и пр.
Председатель Правления
ЛО ВСП И. Тихонов (подпись)
Секретарь
Гр. Шмерельсон (подпись)».

В конце 1920-х и начале 1930-х Эрлих много печатался и путешествовал, входил в редколлегию журнала «Ленинград», в Ленинградское отделение Федерации объединений советских писателей и так далее, жил в первой ленинградской литературной коммуне – знаменитом доме инженеров и писателей на улице Рубинштейна, названном в народе «Слезой социализма» (соседями Эрлиха в те годы были Ольга Берггольц, Ида Наппельбаум, Михаил Фроман, Николай Костарев, Михаил Чумандрин, Юрий Либединский, Савелий Леонов и другие важные для литературной жизни Ленинграда тех лет люди). В это время Эрлих активно выступал не только с поэзией, его речи звучали на писательских конференциях, его статью «Похвала глупости» цитировали. В конце августа 1936 года, вместе с Юрием Германом, Эрлих подал заявление о приеме в сочувствующие ВКП(б), а чуть позже, вместе с Чумандриным и Либединским, инициировал исключение из Союза писателей Вадима Шершеневича, своего экс-коллеги по Ордену имажинистов. И клеймил «врагов народа»…
А трагическое недоразумение, о котором писал Николай Тихонов, заключалось в том, что 20 июля 1937 года, когда Эрлих был в Армении в творческой командировке, его арестовали. Этапом, в середине сентября, он оказался в Ленинграде. 9 ноября, на единственном допросе, Эрлих признался в том, что «является участником контрреволюционного троцкистского подполья». Подтвердил он и то, что подпольная группа, куда он входил, была связана с японской разведкой. В традициях сталинских 1930-х, этого абсурдного «трагического недоразумения» хватило, чтобы 24 ноября 1937 года Вольфа Эрлиха расстреляли. В тот же день расстреляли еще несколько человек, проходивших по этому делу, в том числе поэта Николая Олейникова.

«У Вольфа Эрлиха тихий голос, робкие жесты, на губах – готовая улыбка. Он худ и черен. Носит длинные серые брюки, черные грубые ботинки. Немножко хвастается знакомством с Есениным. Был имажинистом. <…> Темно-лиловые крашеные стены комнаты Вольфа Эрлиха не знают ни красок акварелей, ни линий графики, ни пятен цветного масла. Они пусты. И только на одну из них забрался странный зверь, похожий на чучело серо-зеленого хамелеона с большими стеклянными глазами и длинным хвостом. Это противогаз. Зачем он здесь? Может быть, это нарочитая деталь обстановки? Но это единственное «украшение» маленького кабинета…» – писал о нем в «Записках для себя» литературовед Иннокентий Басалаев.
А Сергей Есенин, в самом начале их дружбы с Эрлихом, подарил молодому поэту свою первую книгу, «Радуница», с дарственной надписью: «Милому Вове и поэту Эрлиху с любовью очень большой. С. Есенин». Спустя несколько лет, Есенин посвятил другу свое последнее стихотворение: «До свиданья, друг мой, до свиданья…»:

До свиданья, друг мой, без руки и слова,
Не грусти и не печаль бровей, –
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.

Эта книга – попытка собрать большую часть стихо­творных текстов Вольфа Эрлиха, незаслуженно забытого поэта.

Евгений Коган



АВГУСТ

Отяжелел, пригнулся сад.
Плоды нависли врассыпную.
Прокусывает грудь тугую
Зубастый червь, и солнца взгляд
Смуглит им кожу. Ветер веет.
А я, любуясь, не дыша,
Все жду, что к завтраму созреет
Янтарным яблоком душа.


ВЕРБНЫЙ ТОРГ

Где звоны карусельные
Да балаганный гуд,
Сорвались с легкой привязи
Плывут, плывут, плывут,

Под выкрики разносчиков,
Под винные пары,
Зеленый, синий, розовый –
Шары – шары – шары.

Рвут сердце всхлипы детские:
«Зачем дурак ушел?»
Купает в лужах нянюшка
Свой расшитой подол.

Врут громкоговорители,
Беснуется народ,
Торговец бороденкою
Трясет, трясет, трясет.

Свисточки милицейские
Что соловьи поют,
Да жулики – карманники
Снуют, снуют, снуют.

Куда – там! Уж над радио,
Над флагом, над крестом
Плывут по морю синему
Втроем – втроем – втроем.

Эх, шарики, любезные,
Дано­ж вам улизнуть!
Дано вам в очи звездные
Лицом к лицу взглянуть!

Над вами опрокинулся
Небесный водоем.
Под вами – ветер ласковый
Зовет: – Уйдем! Уснем!

Проснетесь вы, сударики,
В далекой стороне…
Эх, полететь бы шариком
И мне, и мне, и мне!


ЗИМНИЕ СТИХИ

Я помню, ксендз у Гончарова
Говаривал: – «Взыскуя плоть,
Три боли в правоте суровой
Нам грешным ниспослал господь.

Боль первая – для всех – зубная,
Ее противней в мире нет.
Вторую – женщина, рожая,
Приемлет, проклиная свет.

А третья – грешникам сугубым
Преуготована в огне.
Она – еще страшней, чем зубы
И даже роды, верьте мне!»

Ну что ж? Насчет второй и третьей,
По совести, я не – судья.
В зубоврачебном кабинете
Пройдет зубная боль, друзья.

Бывает хуже. В зимний вечер
Такие выпадают сны:
Шипят дрова, но только речи
Ночным теплом озарены.

Поют стихи, лепечет проза,
Прислушивается тоска
К печальной трескотне березы,
К сухой истерике звонка.

А тут еще прикроют дверцей
Всю груду тлеющих углей…
И вот тогда – заноет сердце
В сто раз больнее и страшней!

И рад бы ты запеть, как птица,
С корнями вырвав этот бред.
Но нет врача в твоей больнице
И утешенья – тоже нет.


* * *

Она заходит по утрам,
Сдвигает кресла, стулья, думки,
Лениво шарит по углам
Коричневой берлинской сумки.

Глядится в зеркальце: – Стара? –
Зевнет лукаво на полслове.
Раскроет книжку, что вчера
Поэт занес «родному Вове».

Опять зевнет. Как бы во сне
Нальет бокал, слегка пригубит,
И шепчет вдруг: – За что он мне?
Мне стыдно, что меня он любит.

Ах, с ним, с возлюбленным, вдвоем,
Так сладостны, так пьяны ночи! –
И дышит счастьем и вином
В мои затравленные очи.

Потом идет домой, домой,
А я, забытый и смущенный,
Вдруг слышу хриплый голос свой,
Ее дыханьем напоенный:

Я – нищий лирик, я – пою,
И что мне женская стыдливость?
Приемлю, жизнь моя, твою
Высокую несправедливость!

Вот так – гореть, сгорать и плыть
В себя, сквозь грусть и вдохновенье,
Чтоб на лице своем ловить
Чужого счастья дуновенье!

 

АРМЕНИЯ

1


Ни коша здесь, ни зверя, ни стебля,
Лишь облака ползут свинцовым стадом,
Все трещины набиты мелким градом,
И – забелела мерзлая земля.

А ведь была когда­то горяча,
Ручей когда­то здесь размыл дорогу,
В его русло я мягко ставлю ногу,
Другую по каменьям волоча.

Оглянешься – воды севанской гладь,
А берега, изрезаны и наги.
Еще подъем. Ну – шаг, ну – два, ну – пять!
А по бокам вздымаются Ах­Даги.

Они красны, как слава и как честь,
И зелены, и, может быть, ревнивы.
Они страшны и так тяжки, что есть
Необходимость быть велеречивым.

Пусть этот день падет за Ахманган,
От новых дней да не отрину взор я…
Я зол, как бес, я хром, как Тамерлан,
А подо мной – Армении нагорья.

2

Желты и голы
Армении долы.

Черны и голы
Армении села.

Армянские коши
Тощи и плохи,
Скачут как лошади
Армянские блохи.
И ужасом детским
Виснет щербатый
Месяц турецкий
Над Араратом.
Но ты, живущий,
Беса надменней,
Как старость грядущую
Люби Армению!

Твой близко вечер
Черный, отличный,
Лаваш привычный
И сыр овечий,
И ночь как вакса.
С ночью не споря,
Уснет за Араксом
Армянское горе.
И отдых будет –
Лучший на свете:
Вода и люди,
И сон в совете.

3

Еду и песню встречаю.
Песня, а в песне – обида:
– Мало воды в Деличае,
Мало овец у езида.

Еду и ржой на железе
Песня, а в песне – обида:
– Мало воды в Супанезе,
Дохнет ишак у езида.

Брод, да едва по колени.
Песня, а в песне – обида:
– Мало воды в Архашене,
Дохнут быки у езида.

Еду, а низом, в овраге,
Стелется песней обида:
– Нету воды в Ангирсаке,
Сдохла жена у езида.

4

Меня ударил в локоть скорпион.
Рука распухла. Плохо. Лихорадит.
Моя судьба – захочет, так нагадит.
Вот и не верь в нее. Но я достал флакон

С притертой пробкой. Влил немного водки.
Туда же – хвост врага, и выдержав настой,
Втираю в руку. Рядом, у решетки,
Осел смешно рыдает надо мной.

Он плачет, глупо хлопая ушами,
Топочет и визжит. Но, виноват, иль прав,
Я здесь лежу. Железными столбами
Врос в землю иностранный телеграф.

Пусть входит грусть. Долина Дагестана
Мне вспомнилась и – нет на мне вины.
Кровоточит и мерзко ноет рана.
Я писем жду от друга, от жены.

Осел ревет. Он обслюнявил повод
И, скинув вьюк, взывает к небесам.
Ну, что ж, взывай… Англо-индийский провод
Ржавеет от индийских телеграмм.

5

Он шел весь день. Сквозь сжатые ресницы
Бежало солнце, как больной паук.
Он жадно пил дыхание границы
В верблюжьей качке, в шапке ГПУ.

К ночи залег на лавку в сельсовете:
В ногах – мешок, газеты в головах.
Орал петух. В ступни, как рыба в сети,
Толкалась кровь, и шум стоял в ушах.

Шумела кровь. О маршах, о железе
Не думал он. Но вдруг прижал со сна
Патрон турецкий, что на Алагезе
Вчера нашел и – в сон вошла война.


СВИНЬЯ

Когда, переступив все правды, все законы
И заложив полвека под сукно,
Свои медлительные панталоны
Ты выведешь перед мое окно,

И улыбнутся вдруг тебе свиные рыла
Багровой свиткою несожранных чудес,
И ты внесешь седеющий затылок
И жир на нем под холстяной навес,

И наконец, когда войдешь ты в лавку
И хрюкнешь сам, не подобрав слюны,
И круглый нож, нависший над прилавком,
Тебе нарежет стопку ветчины,

Припомни, друг: святые именины
Твои справлять – отвык мой бедный век;
Подумай, друг: не только для свинины,
И для расстрела создан человек.


* * *

Дожди. Ноябрь. Двадцатый год. В Казани
На пристань я сошел. Ломило ноги.
Болел живот и скулы тоже ныли.
Я трое суток ничего не ел.
На пристани я женщину увидел.
Хорошенькая, милая такая,
Сидела на корзинке в стороне
И яйца ела. Вытащит яйцо,
Прихлопнет ложкой, дырку по краям
От скорлупы очистит, посолит, причмокнет
И скушает. И так – одно, другое.

И радуга в глазах моих пошла.

И подошел и к борту прикачнулся.
И, помню, как сейчас, сказал ей только,
Не глядя на нее, сказал: – Гражданка,
Я здесь в командировке, извините,
Не ел уж трое суток, дайте хлеба.

Она раскрыла синие глаза.
Мне стало худо. Тошно стало мне
И жарко сразу. И она сказала,
Так оскорблено вдруг: – Как вам не стыдно,
Еще интеллигентный человек!


РОЖДЕНИЕ СТИХА

Под пиджаком идет жилет. Под ним
Лежит рубаха. Под рубахой – кожа.
Под кожей нерв идет путем своим,
И он до дна поэзией исхожен.

Забудь о нем. Иль нет, пройди его.
Иль лучше так – продень его в иголку
И песню шей. Иль лучше ничего
Не делай ты. Я вовсе сбился с толку.

В метафоре запутался совсем.
Ведь это ж все тревожней и чудесней.
Ну как сказать, чтоб быть понятным всем?
Кишки на стол, и это – будет песня!


* * *

Он влезет в щель, нырнет глубоко
В бутыль с водой, пройдет сквозь дно,
Оттуда – молнией широкой –
Ударит в пыльное окно,

Пронижет радужные скаты
И на облупленный комод
Луч, переломленный трикраты,
Трехцветной пылью упадет;

А я пойму, что там, у щели –
И лед, и солнце, и весна…
Не таковы ли, в самом деле,
И судьбы творческого сна?

Пройдя сквозь сердце, ум и волю,
Не так же ли, как этот луч,
Исполненный сладчайшей боли
Когда-то, нежен и могуч

И неисповедим когда­то,
В стих, что волнуется и ждет,
Сон, обессиленный трикраты,
Такой же пылью упадет?

Купить в интернет-магазинах: