Ланге А.

Отзвуки зимы / Пер. с пол. Елены Быстровой. – М.: Водолей, 2015. – 104 с. – (Пространство перевода).

ISBN 978–5–91763–262–9

Антоний Ланге (1861–1929) – выдающийся польский поэт и философ-мистик, переводчик и литературный критик «конца века», основоположник польского символизма. В книгу вошли переводы поэтических циклов (в частности, известного «гимна» дендизму и пороку – «Пьяных баллад», напи¬санных в Париже в 1888 году), а также избранных поэм и стихотворений, объединяющих лирического героя с природой – пространством символа – осеннего неба, снежной бури, кругов на воде. Книга Антония Ланге, подготовленная Еленой Быстровой, впервые издается в России.




ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

 

Антоний Ланге (Antoni Lange; 1861–1929) – выдающийся польский поэт и философ-мистик, основоположник польского символизма, переводчик и литературный критик конца века.
Ланге родился в Варшаве, изучал историю и естествознание в Варшавском университете, затем несколько лет учился и жил в Париже, где претерпел влияние единовременно двух литературных сред – французской и польской, эмигрантской. Вернувшись в Варшаву, Ланге, благодаря переводческой, литературоведческой и журналистской деятельности, стал ведущим популяризатором зарубежной литературы. Умер Ланге в безвестности: у него почти не было близких, а до нас дошли только два его портрета.
Ланге – поэт рефлексии (цикл «Размышления» –  Rozmyślania, 1906), но также формы. К практике верлибра Ланге обратился лишь на позднем этапе своей поэтической дороги – он был виртуозом жесткой, в том числе редкой, поэтической формы. В целом ряде его поэм имеет место взаимопроникновение мифов, миров и целых эпох («Ведийские сонеты» – Sonety wedyckie, 1895; мистическая поэма Deuteronomion, 1902). Имеются у Ланге поэмы в прозе, поэмы-легенды, поэмы-загадки, поэмы-былины и даже экзотические поэмы, вдохновленные сказаниями примитивных народов.
Ланге – мастер поэтического перевода, ему принадлежат переводы из Байрона и Эдгара По, Бодлера, Малларме и Леконта де Лиля, Метерлинка и Верхарна, Франсиса Вьеле-Гриффена и Стюарта Мерилля, Анри де Ренье и «логогрифичного» Рене Гиля, поэтические переводы с итальянского, испанского, венгерского, сербского, немецкого, шведского, а также восточных и мертвых языков. Кроме того, Ланге – крупнейший теоретик символизма (среди критических трудов – циклы статей «Исследования французской литературы» – Studia z literatury francuskiej, 1897; «Исследования и впечатления» – Studia i wrażenia, 1899).
Ланге – один из первых польских авторов научной фантастики, и западноевропейскому читателю хорошо известны мистическая новелла «Миранда» (Miranda, 1924) и цикл новелл «В четвертом измерении» – W czwartym wymiarze, 1925.
«Миранда», опубликованная в 1924 году, представляет собой одну из первых рефлексий о дальнейшем развитии науки и техники – очевидную черту жанра научной фантастики. Но прежде новелла является одновременно продолжением «Города Солнца» (Ланге начинает свое повествование с момента, на котором завершает его Кампанелла, и ведет до самого окончания Первой мировой войны) и критикой классической утопии (новелла описывает упадок предложенного Кампанеллой социального устройства).
В «Миранде» настоящее жителей «Города Солнца» условно отражает видение будущего человека: Ланге ставил последнее в зависимость от совместного, гармоничного движения вперед астральной (духовной) и научно-технической сфер – развитие последней должно была достигнуть точки безусловного господства над природой.
Но фантастические новеллы Ланге напишет в период между Первой и Второй мировыми войнами, а на рубеже XIX и XX столетий, когда за столиками кофеен Парижа – перекрестков и средоточий новых идей – встречаются поэты и художники, основываются литературные общества и редакции поэтических журналов, он приезжает в столицу Франции.
Это то самое время, когда в течение нескольких лет на полках книжных лавок французской столицы появляются десятки собраний «странных», по мнению журналистов, стихотворений. Их авторами были Малларме, Верхарн, Мореас, Лафорг, Верлен, совсем юный Рембо, и их поэзия составляет направление, которому «не находится названия». Вначале – декаданс, упадок, разрыв с традицией, немного позднее – символизм.
Ланге переводит «Цветы зла» Бодлера (а вслед за Бодлером – стихи едва ли не всех французских символистов) на польский язык, становится выразителем идей Малларме, примеряет на себя облик денди, а атмосфера богемного города оживает в его поэтическом пространстве.
Искусственная, перевернутая реальность декаданса и культ демонического начала нашли отражение в знаменитом цикле Ланге – своего рода гимне дендизму и пороку – «Пьяных балладах» (Ballady pijackie, 1888), подписанных Paryż (1888) Warszawa. Цикл-манифест включает пять баллад, разъясняющих губительную, дьявольскую (и потому истинному декаденту предназначенную) природу каждого из пяти прославленных наркотиков конца века – эпохи, когда потребляемый поэтами и художниками (в Париже и не только) алкоголь – обязательный спутник творческого вдохновения – непременно должен был быть «максимально крепким, провоцирующим максимальную зависимость и, по возможности, изменяющим состояние психики».
Тональность баллад – от торжественной (Absynt) до игровой, условной (Szampan) или метафизической, почти оккультной (Haszysz) – это тональность декаданса с его нарочитой веселостью и нарочитой грустью, в сочетании с презрением ко всему тривиальному. И если любителя кофе – глади древа черного, тайн темных зерен – дразнит «горячий, сладкий, черный демон» (Kawa), то лишь адепту последнего и самого сильного средства – опия – наркотик станет истинным бегством от действительности – «эдема предвкушением», единовременно «вином, гаремом, преклоненьем пред фетишем», «затишьем, что устремит нас к небу голубому» (Haszysz).
В «Эротиках» (Erotyki, 1895) материя декаданса – густая, как запах сосновой смолы – оказывается будто бы менее явной, преломленной сквозь брызги рос и лучи весеннего солнца (Villanella), или идеальной, как цвет алой розы или белой лилии (Stornelle), но оттого еще плотнее вовлекает читателя в короткое, заставляющее вздрогнуть мгновение поэмы. Сторона темная, мистическая, оказывается у Ланге светлой, разогретой солнцем, хранящей тепло ладоней и шум цветущих каштанов – по ту, счастливую сторону возможно оказаться, лишь утратив облик сущий, соединившись с собственной тенью – того, кто уже перешагнул грань, обрел утраченное ощущение счастья (Cienie). По эту сторону – лишь несмолкающий гул улиц, высокие стены, закрытые комнаты, пустые мансарды, холод камня, лед, мрамор.
Центральное устремление едва ли не всех поэтов «Молодой Польши» – переживание «единения с миром» – имеет много общего с мистическим переживанием (необязательно религиозного характера) – кратким, преходящим, но необычайно интенсивным. Эти мгновения внезапного восторга, в сочетании с ощущением потери самого себя, необходимо возникают у Ланге при соединении, едва ли не слиянии с природой. Природа заполняет сознание человека, устремляя его к первоначальной гармонии с миром:

И вижу я раздол бескрайний,
Где вкруг снега навечно пали,
Где льдов неведомые тайны
Сокрыли призрачные дали.

Потому природа в поэзии Ланге составляет не метафорическое, но символическое пространство:

Хоть в полях луч солнца светел,
Ропщут – ропщут древ печали:
Осень близко – осень в лете –
И в ветрах уж листья пали.

Еще одна черта поэтики Ланге – в том, что сущности разных порядков – символы, реминисценции, ощущения, фантазии – не разъединены, не разобщены, но сплетены вместе, единственной же осязаемой реальностью становится реальность символа:

Вздохнула ночь – утихла вьюга,
И замерла природы сила – 
Ворота мраморного круга 
Царевна тихо отворила.

Пространство символа – осеннего неба и снежной бури, кругов на воде и сумеречных полос на сентябрьском небе – это мир «Идиллий» (Sielanki (Plein-air), 1892), «Отзвуков зимы» (Echa zimowe, 1895) и других поэм Ланге, среди которых – «На Свитязи» (Na Świtezi, 1894), «На пашне» (Na roli, 1895), «Закат» (Zachód słońca, 1895).
Реальность символа у Ланге – непременно преходящая, зыбкая, тленная, впадающая рекой воспоминаний и тонущая в меди заката – время между заходом солнца и восходом луны; между рукой, удерживающей на волнах дощатый плот, и стеклянной гладью, таящей темные глубины; между окриком и эхом, разорвавшим тьму. Между серой, черной и, наконец, синей ночью:

Упала черных туч понурая заслона;
Сапфировое небо россыпью объято –
И волн в тиши ночной танцуют веретена.

Ланге – поэт конца века – времени, когда пессимизм утвердился в искусстве как точка отсчета. Первые две книги его поэзии, по мнению сегодняшних исследователей наследия Ланге, могут быть определены как своего рода хроника поэтической трансформации, в пределах которой ностальгическая тональность лирики лишь предваряет условность декаданса. Кульминацией же этого пути представляется написанный в Париже (авто)портрет самоубийцы – поэма-мистификация Vox posthuma (1889), представленная Ланге как неоконченная рукопись, вышедшая из под пера его друга Януша – литературного porte-parole поэта, обладавшего, по убеждению исследователей, тончайшей «антропологической интуицией». В свою очередь, современники упрекали Ланге не только в склонности к такого рода мистификациям, но также в эклектичности, стремлении к «поэтической переработке» всякого опыта (Петр Хмелевски) и экзотизме – заимствовании «чужих крыльев» и чрезмерной восприимчивости (Ян Лорентович). Сегодня же столь значительное, почти невероятное число поэтических перспектив Ланге – этапов развития лирического я – становится для исследователей очевидным доказательством «отождествления я поэта с единственной его целью – поиском слова, равновеликого Божьей тайне».
Подобно тому, как мифы не имеют авторов, поэзия Ланге – вне времени, поскольку пересекает черту между миром и надеждой изменить мир – отворяет «ворота мраморного круга».
Вместе с тем, Ланге, который писал о Бодлере как об «электрическом проводнике вздрагивающей эпохи» – эпохи «беспокойной и порочной», отразил тональность своего времени – столкновения двух столетий, сохранившего для сегодняшнего читателя – в множественности хрупких граней – свою, неповторимую палитру.

 

Елена Быстрова


 

ПЬЯНЫЕ БАЛЛАДЫ



I. АБСЕНТ

Ступай, бедняк, прочь от своей недоли
Туда, абсента где струятся воды!
Целительная сила их уголий
Низвергнет в бездну все твои невзгоды.
В труде твоем тебе подобны пчелы,
И в тяготах твои минули годы,
И струи по челу стекают соли.
Ступай и пей абсент! И в том застольи
Забудешь дни нужды и непогоды,
И разочарований горьких слезы,
И боли деревянные колоды!
Огнем своим растопит все морозы
Абсент струей горячей алкоголя!

Ступай и пей абсент! И муки боли,
Тебя тотчас оставят – и свободы
Перед тобой раскинется раздолье,
И закружатся зорей хороводы;
Он твои крылья распахнет сокольи –
Прочь от нужды умчишься в небосводы
И, ты, невольник, пленник рабской доли,
Вдруг ощутишь себя средь слез юдоли
Правителем – и мраморные своды
Ты обретешь дворца – и войск обозы,
И всех вассалов длинные бороды…
С тобою сотворит метаморфозы
Абсент струей горячей алкоголя!

Ступай и пей абсент! И его волей,
Как прежде подневольные народы,
На златорунном очутишься поле
И выступишь в крестовые походы!
И вкруг виска узреешь ореолы;
Темницы стены – каменные сходы –
И всех оков разрушишь акрополи;
И злато вкруг узреешь и околе,
И одолеешь заводи и броды,
И, вдруг от тьмы очнувшись, тотчас глозы
Познаешь всякие. Эдема своды
Вдруг пред тобою отворит – апофеозы –
Абсент струей горячей алкоголя!

Пей же абсент, ты, отрок апостолий!
Очнешься богом, вкруг пославшим грозы –
На небе станет, что сей час на доле:
И разольет вкруг пламенные оды
Абсент струей горячей алкоголя!



II. КОФЕ

Встречай меня, встречай, о, чара мокки!
И глади древа черного дыханье,
И тайны твоих зерен темнооких,
И ароматный пар в кофейном жбане
Со всех сторон земного шара дальних
Влекут ко мне – в бурлящей пене жара –
В фарфоре белом – твоих таинств грани,
О, дочь Аравии, о, кофе чара!

Вольтер – был кофе он знаток глубокий –
Знал кофе сладким, как сердец слиянье,
И черным – столь же, сколь и смол потоки,
Горячим – столь, сколь пламя ада станет.
Таким пьют кофе люди, что в тюрбане –
Хранители фантазий ярких дара!
Горячий, сладкий, черный дух сатаний,
О, дочь Аравии, о, кофе чара!

Пустыни солнце грело твои соки,
Носили дебри цвет твой в урагане,
Вдохновлены тобою все пророки,
Что у Аллаха состоят в Диване.
Ты миражом явишься при султане
И обратишь сон в явь, явь – сном пожара.
Хвала тебе за сотни начинаний,
О, дочь Аравии, о, кофе чара!

И мне наскучат нудные мещане,
Потонет дух в твоей фата-моргане,
И, вдохновленный ароматом пара,
В тебе чудес я обрету познанье,
О, дочь Аравии, о, кофе чара!



III. ПУНШ

Сокрыта радость только лишь в приязни,
Балладу ту друзья мои мне пели!
Любовь – игра обмана и боязни –
Потонет в разочарований деле.
И не достаточно для радости тебе ли
Своею друга руку сжать рукою?
И разве в пепле искры заалели?
Пусть будет приязнь! Пунш течет рекою!

И если Купидон коварный дразнит,
Рукой безбожной губит средь веселья,
Отринь печали! Будет сердцу красней,
Коль отдохнешь в приязни ты костеле.
Приязнь – всех сокровищ ожерелье,
Век дорожи приязнью вековою;
В приязни лишь встают большие цели:
Пусть будет приязнь! Пунш течет рекою!

Нет, нет, уж не хочу любовной казни,
Любимая, сестрою станешь мне ли?
В любви сестры не кроются соблазны,
В любви иной предательств скрыто зелье;
Мы нашу жизнь на бездны две разделим:
Одна лежит дня прошлого тропою
Другую же – грядущий день расстелет:
Пусть будет приязнь! Пунш течет рекою!

Мы средь друзей невзгоды одолели,
Изгнать тревоги из сердец сумели.
И пусть из кубков пламенной струею
Напиток разольется в нашем теле:
Пусть будет приязнь! Пунш течет рекою!



IV. CHAMPAGNE

Ступай, дивчина, в плен моих объятий!
По свету вихрь гуляет в горьком стоне,
И дух сожжен дотла – и пыл утратив,
В виру предчувствий замогильных тонет.
В дол небо паутины не уронит –
Душе опоры, знавшей лишь печали;
Лишь смех твой жизнь будит в моем лоне:
Потопим боль в искрящемся бокале!

Сосны подобен одинокой стати
У края бездны я – на самом склоне!
Не жду спасения, но жду проклятий,
Порыв святой моей души не тронет.
Вослед забвеньям диким мы в погоне
Безумие греховное познали
С тобой, Вакханка в дьявольской короне,
Потопим боль в искрящемся бокале!

И острой сабле пред годиной рати
Подобен отзвук в двух бокалов звоне…!
Сама, как Champagne, в пламени, как в платье –
В пьянящем злате – в самой винной гроне.
К стопам твоим мой дух колени клонит,
И пред тобой колени задрожали!
Твои объятья жар смягчат агоний:
Потопим боль в искрящемся бокале!

Пусть боль моя падет в твои ладони,
И плоть твоя, как гроба серп, изгонит,
Коль скоро плавлена из адской стали,
Недуг, рожденный в самом моем лоне.
Потопим боль в искрящемся бокале!



V. ГАШИШ

Жизнь наша обратится монотонной
Утрат тропою. Сердцу же любому
Привычна горечь слез – отягощенной
Главе же диадема мук знакома.
Сон станет бегством – вдаль от чернозема,
Забвение – единственным затишьем,
Что устремит нас к небу голубому,
Смерть станет сном последним и гашишем!

Душой, тщетою битвы утомленной,
В какую, спросишь, даль твой дух ведомый?
Лишь опий своей силой жизнетворной
Твоих терзаний сокрушит истому.
Вину, гарема наслаждений сонму
Подобно преклоненье пред фетишем;
Сродни все страсти опию иному,
Смерть станет сном последним и гашишем!

Тропою, перепутьем разлученной,
Идешь, тоской встревоженный по дому,
У пропасти самой тщеты тлетворной
Вдруг поразишься страшному излому!
То внемлешь ты последней битвы грому!
Ни ратный меч, ни глас твой не услышан.
И станешь грезить смерти черный омут:
Смерть станет сном последним и гашишем!

Жизнь есть добро, лишь данное такому
Кто прочь ушел. Стать мертвым псом живому
Иову лучше. Опий предвкусивший
В эдема погрузится полудрему,
Смерть станет сном последним и гашишем!

Париж – Варшава, 1888

Купить в интернет-магазинах: