Магид С.

Старая проза. – М.: Водолей, 2015. – 288 с.

ISBN 978–5–91763–260–5

Эта проза написана в Праге, в 1995–1997 гг., и по структуре своей задумана как маленькая «йокнапатофская» сага. Жизнь героя рассматривается на разных временных этапах, среди разных людей и в разных обстоятельствах, на первый взгляд совершенно не связанных друг с другом: в проекте до зачатия, в отрочестве, в армии, в Ленинграде, в эмиграции...
В процессе повествования возникает одна из самых трагических проблем нашего, да и любого, времени – проблема изгнания. В жизни героя, – независимо от его воли, желаний, стремлений, планов на будущее, – причиной изгнания становится расизм. Расовый вопрос в русской жизни здесь понимается не как этническая трагедия, а как экзистенциальная ситуация, которую герой должен для себя решить, – или погибнуть. При этом обе возможности могут сосуществовать одновременно, и постоянное пребывание в них и с ними может стать способом жизни...
Отдельные тексты этой книги были изданы в разных странах и в разное время, частью в переводах на чешский и сербскохорватский языки, некоторые появились в Сети и повисли в ней... Как цельное повествование эта маленькая  сага-архетип, подобная личным «сагам» многих современников ее героя, выходит впервые, – почти через двадцать лет после того, как она была написана, – и на родине автора. Чудеса совершаются.




МОЙ СТАРЫЙ


На финскую войну мой старый пошел добровольцем. Ему тогда стукнуло двадцать, он не хотел упустить самое главное. Он был студентом юридического института, ворошиловским стрелком и мастером спорта по лыжам. Их пошло одиннадцать человек с курса.

Мой старый предполагал вернуться еще до начала сессии. Слабые места он рассчитывал подучить на обратном пути.

В день перед отправкой он поссорился с моей матерью. Вернее, с девушкой, которая потом стала моей матерью. Девушка родилась в городе, а мой старый Бог знает где. Идеалом девушки был ее отец. Мой старый не знал, как к этому относиться.

На запасных путях стояла кучка провожающих. Это были пессимисты. Они рассчитывали, что война кончится не раньше, чем через месяц.

Мой старый все всматривался в темноту за фонарями, пока поезд не тронулся. Друзья протянули ему руки и со смехом и шуточками втащили внутрь. Отъезжая от города, он думал о том, что когда вернется, до конца семестра не будет сидеть с ней рядом.

Их высадили на заснеженном поле. Сбили в колонну и сказали вперед марш. Интеллигенция. Туда они и пошли.

Серая равнина упиралась в черный лес. Было тихо, темно и холодно. Скрипел снег под лыжами. Равномерные выдохи уносились светлыми клубочками в беззвездное небо. Мой старый подумал, что если души существуют, то вылетают они именно так.

В лесу они перестроились в затылок и гуськом продолжали движение по узкой тропе. Зимнего белья им не выдали. Валенок тоже. Не экипировать же добровольцев всерьез на одну неделю победного марша. Вперед.

Лес был не очень большой, они проскочили его довольно быстро. Выбежали на опушку и остановились. Развести костер им не разрешили, курить тоже, приказали сделать перекличку. Во взводе прикрытия одного недоставало. Ждать не стали. Искать, тем более. Двинули дальше. Интеллигенция. Кто не умеет ходить на лыжах, пусть пеняет на себя.

Мой старый не знал отставшего. Он знал только своих однокурсников. Все десять терпеливо бежали перед ним. Еще он знал, что в батальоне не может быть таких, кто плохо справляется с лыжами. Равнодушие и злость начальства ошеломили его.

Они проскочили еще один лесок, совсем заиндевевший и какой-то невзаправдашний, и вышли на берег озера. Здесь снова сделали перекличку, не разводя огня. Все они были мокрые от пота, разгоряченные бегом и предчувствием опасности, но уши, нос, щеки жгло и кололо уже почти нестерпимо, как они ни растирали их скрюченными пальцами. Пальцы и в воздухе продолжали судорожно сжимать невидимые лыжные палки. Болели натруженные мускулы ног, болели спина, шея, плечи. Тело с трудом выпрямлялось, привыкнув к полусогнутому положению. Из арьергарда сообщили о нехватке еще одного. Командиры заторопились и погнали колонну дальше, словно пытаясь увести от невидимой погони. Мой старый здорово помрачнел. Все это ему очень не нравилось. Он не понимал, что происходит. Он не любил ни себя, ни окружающих, когда чего-то не понимал.

Переход от позавчерашнего вечера к сегодняшней ночи был слишком резким. Позавчера они сидели под розовым абажуром в тепле и уюте и выясняли отношения. Это было не очень приятно, но ситуация была ясной. Старая коммуналка у Обводного канала, тиканье настенных часов в резном футляре, портрет Пушкина на стене, мир родной и знакомый, немного запутанный, но в общем понятный. Теперь была тьма, слегка подсвеченная снегом, чужая жизнь, надвигавшаяся из ниоткуда, война, не оставляющая следов. Иное небо без созвездий и холодно здесь было по-иному, и воздух был другой на вкус, и лыжи шли не так как обычно. Мой старый не был готов к столь стремительным перепадам в течение одних суток. Интеллигенция. Вперед марш. Не снижать темпа. Кто там валандается как беременная мать.

К первой финской деревне вышли засветло. Деревня была очень аккуратной на вид и абсолютно пустой. Ни дымка над трубами, ни человечьего следа. Здесь, наконец, им дали команду оправиться. Через несколько минут снег у домов и заборов стал желтым и задымился. Мой старый отметил при этом, что мужик, словно пес, всегда норовит сделать под возвышение. Дерево, сарай, тяжелый грузовик, перевозящий пехоту, все равно. Это была первая живая мысль, пришедшая ему в голову, когда он снял лыжи с дрожащих ног. Вторая была о грузовиках.

Пулеметов тоже не было. Смазка новеньких винтовок образца прошлого века застыла на морозе. Горячую пищу так и не подвезли.

Сугроб дорастал почти до подоконника. Двухметровый сержант из кадровых, почти все время шедший в передовой группе, пробивающей целину, рисовал на нем желтые кренделя. Сержанту казалось, что становясь все легче и невесомей, он сейчас взлетит. Мой старый приходил в себя на другой стороне улицы, привалившись к забору из редкого штакетника. Ему тоже казалось, что он созрел для ангельского полета, но по другим причинам. Поэтому оба они не сразу заметили лыжи. Лыжи были выкрашены в косую черно-желтую полоску. Они торчали из сугроба прямо перед сержантовым носом. Может как раз потому он их и не видел. Мой старый и сержант отвели глаза от пустого небосвода и уперлись в эти самые лыжи почти одновременно. Мой старый внутренне охнул.

Даже через улицу было видно. Настоящие беговые. Австрийской, скорее всего, работы. С целенькими креплениями. Вытянутые стрелой к изящно поднятому носку. С резиновой подпяточкой. Чуть изогнутые. Пружинистые. Стояли посреди этой глухой заснеженной деревни, воткнутые в сугроб. Забытые хозяином, брошенные им, преданные.

Вокруг сержанта уже толпились знатоки, восторженно крякая, но не оспаривая, впрочем, его право владения. Мой старый, доброволец из штатских, не совался туда. Он стоял, привалившись к своему заборчику, и думал о следующих деревнях.

Подошел комиссар батальона. Мой старый наблюдал как желтоватый его полушубок вклинивается в тряпичную кучку маскхалатов. Белые расступились и желтый протянул руку к лыжам.

Мой старый усмехнулся у своего забора. А человек, тянущийся к черно-желтым досточкам, растущим из сугроба посреди восхищенной толпы, так и остался в этой позе.


Сильной подсечкой кто-то двинул моего старого под щиколотки, бросил назад, через ограду, ткнул головой в снег и навалился. Они тут же вскочили или ему показалось, что их двое, голова, отделенная от тела, плыла по воздуху, ног вообще не было, он беспорядочно двигал руками, пытаясь подняться из душной глубины на свет. Ни криков, ни команд он не слышал, но зрение вдруг стало таким острым, словно он видел все через лупу. Сочащиеся черно-бурой жидкостью, окутанные нежным паром, части человеческих тел были раскиданы перед ним, еще живя и дергаясь. Но были и целые люди. Кто-то полз, волоча за собой обрубок ноги, висящий на тонкой белесой жилке, кто-то кувыркался, выгибаясь дугой, кто-то сидел на алом снегу, глядя на собственный живот, откуда змеями лезло наружу нечто склизкое и коричневое. Мой старый вдруг почувствовал себя страшно одиноким, может быть, единственным человеком на всей земле. Лучше и отчетливей всего он видел бумагу. Обилие бумаг. Бумажек. Фотокарточки, документы, конверты – они были более живучи, чем их владельцы, но и они кровоточили и обугливались, сгорая в белом пламени, почти неотличимом от воздуха и снега. Моего старого начало выворачивать наизнанку, он упал на колени, скрюченными пальцами впиваясь в землю, почему-то обнажившуюся перед его лицом. Он все еще ничего не слышал, кроме ровного тяжелого гула, а видеть он не хотел больше ничего. Пятясь задом, он на коленях отползал все дальше вглубь двора, пока не уполз за угол дома и не зарылся там в снег, давясь блевотиной.

Не считая комиссара, потери были в десятых долях процента. Человек шесть, пропавших без вести, – то, что от них осталось, все равно нельзя было опознать, одиннадцать раненых и двое в шоке. А не зарься на чужие вещи, сказал комбат перед началом движения.

Единственное, чего мой старый не мог понять своей гудящей головой, почему на его лыжах, которые он прислонил к стене дома перед взрывом, не было даже царапины. Эта мысль еще несколько километров не давала ему покоя. Он чувствовал себя выпотрошенным идиотом.

В следующих деревнях, по которым они петляли еще трое суток, то ли из-за неверно составленной карты, то ли совершая замысловатый стратегический маневр, к забытым вещам старались не подходить. Но всегда находились такие, кто верил в удачу. Потери пришлось округлить до процента. Снова взорвались лыжи, потом старый мотоцикл, потом часы с кукушкой, в последний раз – детская кукла в голубой юбочке, невинно лежащая на кровати. Бойся чухонцев, дары приносящих, сказал однокурсник моего старого. До двух процентов дело не дошло. Тыл кончился.

Уже вовсю громыхало вдали, когда они вошли в деревню, считавшуюся прифронтовой. Сначала им показалось, что она так же пуста, как и все остальные. Но нет, у крайнего дома на северной околице сидели на лавочке три старухи. В тулупах, валенках и толстых шерстяных платках они выглядели совсем как русские бабки.

Но глаза у них были прозрачнее, скулы острее и губы тоньше. Да и рукавички с вышитым цветастым узором не напоминали славянские. Другой там был узор. Мой старый не мог бы точно сказать, в чем отличие, но отличие было во всем, не только в рукавичках. Сколько тут эти старухи сидели и чего ждали, понять было трудно.

Особист со своим помощником, карелом, деловито направились к местному населению. О чем-то там они поговорили. Судя по движениям губ и выражению лиц, старухи попались немногословные. Открытой опасности от них не исходило, пулемет под юбками они вроде не прятали. Особист там еще потоптался чуток и отошел, пожав плечами.

На деревенской площади батальон построили в каре и произнесли речь. Речь шла об освобождении. Об интернациональной пролетарской помощи. Впереди была передовая. Там еще огрызались белофинны. Но в тылу у них уже восстала Красная гвардия. Один рывок и сгнившая постройка фальшивой буржуазной демократии рухнет. Этот рывок вам и предстоит сделать. Делайте. Товарищи бойцы. Ворошиловские соколы.

Мой старый и его однокурсник-эрудит, считавшие себя уже ветеранами, – они воевали шесть суток и остались живы – вместе с дюжиной кадровых попали во взвод прикрытия. Они молча ждали, опершись на лыжные палки, пока колонна пройдет мимо них на север. Мой старый думал о том, что ждет его на севере. Комната с розовым абажуром казалась ему недостижимым раем. Еще он думал о том, что будет рассказывать свой девушке, когда вернется, а о чем будет молчать. В том, что он вернется, у него не было никаких сомнений. Как и все новички на войне, лично себя он считал бессмертным. Он был настолько уверен в этом, что даже помахал рукой трем старухам, когда взвод выходил за околицу. Бедные крестьянские женщины. Сестры по классу. Вот ради таких мы и пришли сюда. Мой старый был очень воодушевлен. Голова больше не гудела, он миновал последний забор и уже готовился перейти на мерный беговой шаг, решив относиться к финишному рывку по-спортивному. То есть как к финишному рывку.

Он шел предпоследним. Он чувствовал, что старухи смотрят им вслед. Он даже пожалел о том, что они так стары. Он обернулся к своему однокурснику, замыкавшему строй и не увидел его. Мой старый вначале даже не остановился. Он просто не понял, что идет уже не предпоследним, а последним. Потом он резко развернулся на бегу, бросая палки в снег и срывая с плеча оружие. Кажется, он что-то крикнул. Он не посмотрел, остановились ли другие. Он бросился назад, к забору. Его однокурсник лежал на дороге. Он даже не успел выйти из деревни. Он лежал щекой на снегу, вытянув вперед руки с лыжными палками. Мой старый сначала подумал, что он просто упал, споткнулся, грохнулся в обморок от усталости. Мой старый не видел крови. Не слышал выстрела. Было очень тихо. Он не знал, что делать. Он чувствовал, что снова начинает раздваиваться. Он ждал, что его однокурсник сейчас придет в себя и встанет и он знал, что это смерть. Окончательная и бесповоротная. Он смотрел на неподвижное тело и ничего не видел. Наконец, он понял, что тот не встанет, но все еще не мог понять, почему. Подбежали остальные. Оказывается, он все-таки крикнул. Комвзвода присел на корточки и с заметным усилием потянул белую костяную рукоятку ножа, торчащую из-под левой лопатки. Рукоятка сливалась с маскхалатом, мой старый не видел ее. Несколько капель темной крови осталось на ткани. Комвзвода встал. Нож был длинный и очень острый. Лезвие его было совершенно чисто. Оно блеснуло под утренним солнцем. Комвзвода что-то сказал. Мой старый не понял, что.
– Что? – спросил он.
Комвзвода повторил странное слово.
– Пуукко*.
Мой старый снова не понял. Он перестал понимать, что происходит. У него снова гудела голова. В сердце, сказал кто-то из кадровых. Мой старый поднял голову. Три старухи сидели на лавочке недалеко от них. Смотрели на них. Не двигались. Молчали. Они тоже молчали. Кроме них, некому, сказал, наконец, комвзвода. Мой старый сел на снег и положил ладонь мертвому на лицо. Лицо было теплым. Один глаз открыт, но неподвижен. В уголке губ запеклась еще одна темная капля.

* Puukko (фин.) – традиционный финский нож; во время Зимней войны использовался финнами и как метательное оружие.

Мой старый точно не знал, как именно убили тех старух. Они просто исчезли. Все три. Когда он снова поднял голову, их уже не было на скамейке. Может их зарезали тем же ножом, отведя во двор. Может забили прикладами. Мой старый не слышал ни криков, ни выстрелов. Он сидел на снегу и чувствовал как лицо его однокурсника быстро остывает под его ладонью. На следующее утро они увидели на заснеженных холмах серые бастионы дотов. Это была линия Маннергейма. Первый вал укреплений. Перед высотами лежало поле, которое им надо было пересечь.

Мой старый вернулся домой в июне. Домой, это громко сказано. В общежитие юридического института, откуда ушел полгода назад. Его девушка не знала, что он вернулся. Он не писал ей всю весну.

Предсказания сбылись. Он, действительно, вернулся к началу сессии. Только не зимней, а летней. Как героя войны его перевели на второй курс без экзаменов. Он узнал об этом случайно. Кажется из письма, присланного деканатом. Письмо было написано в старомодном стиле. Ему даже выражали соболезнование по поводу гибели десяти его однокурсников. Все это мало его интересовало. Он ни с кем не встречался и ничего не читал. В комнате общежития он жил один. Народ разъехался на каникулы. Целыми днями мой старый лежал на койке, подложив руки под голову, и смотрел в потолок. Белыми ночами он бродил по городу и смотрел на свинцовую реку. Комендант общежития не трогал его. На Украину, где жили родители, мой старый не поехал. У него очень болели колени. Его комната провоняла табаком. Он курил беспрерывно, одну папиросу за другой. Иногда ему казалось, что он просто спит с открытыми глазами. Его девушка не искала его.

Как-то вечером он позвонил ей с вахты. У нее был обиженный голос. Но в общем она была рада, что он сделал это. Первым. Они встретились.
– Ну как там было? – спросила она.
– Где? – спросил он.

Теперь они бродили по ночному городу вдвоем. Все больше времени проводили в сквериках. В общежитие нельзя было приводить посторонних. В коммунальной квартире нельзя было остаться до утра. Он молча ласкал ее. Ей нравилось то, что он с ней делал.
– Война пошла тебе на пользу, – сказала она как-то, уже не сильно смущаясь. – Все наши парни такие еще мальчишки. Совсем дети.
– Сколько ты убил этих белофиннов? – спросила она прерывающимся голосом, сидя у него на коленях.
Он оторвал губы от ее соска и посмотрел ей в лицо. Снизу вверх. Лунный свет загораживали ветви клена, он не мог увидеть ее глаза.

Он не звонил ей неделю. Вахтерша отвечала ей по телефону, что он уехал куда-то. Вахтерша приносила ему в комнату домашние пирожки с капустой и называла его сынком. У нее был украинский акцент. Однажды вечером она присела на край койки и погладила его по голове. Через час она ушла.

Она была старше моего старого лет на двадцать. Они ничего не сказали друг другу. Перед тем как уйти, она поцеловала его в лоб. А он приподнялся на локте и поцеловал ей руку. После той ночи он начал понемногу разговаривать с окружающими. Потом позвонил своей девушке и даже шутил, назначая ей встречу. Шутки у него были немного злые, но она не обижалась.

По Литейному шла колонна красноармейцев, отпущенных финнами из плена. Их вели под конвоем с Финляндского вокзала на Московский. Потом они должны были ехать дальше. По обеим сторонам проспекта стояли люди, пришедшие поглядеть на предателей и трусов. Мой старый сказал своей девушке, чтобы и думать не смела туда ходить. Но та все равно пошла.
– Кто ты такой, чтобы мне приказывать? – сказала она.
Это были остатки сорок четвертой дивизии. Одной из тех, что пытались прорваться к Ботническому заливу.
– Ты бы никогда так не поступил, – сказала она вечером моему старому.
– Я был на другом фронте, – сказал он. – У нас не было возможности сдаться.
– Ты понимаешь, что ты говоришь? – крикнула она.
– Вполне, – сказал он, – а что говоришь ты, ты понимаешь?
– Не был ты раньше таким циником, – сказала она. – Комсомолец, называется.
Он прижал ее к себе и она замолчала.

О пленных больше не говорили. Она растворялась в его ласке и сама становилась все более дерзкой и все больше приноравливалась к нему. Но долго так не могло продолжаться.

Мой старый тоже понимал, что без согласия ее отца ничего у них не выйдет. Он только сейчас стал чувствовать, что остался жив. Он хотел продолжать это занятие. Как и все вокруг. Через два дня она пригласила его на разговор с будущим тестем. Он согласился, не колеблясь.

Отец моей матери к тому времени уже лет двадцать жил со второй женой. В отдельной квартире, предоставленной ему горисполкомом. Отдельную квартиру мой старый видел впервые.

Обед проходил очень церемонно и состоял из четырех блюд. Закуска, первое, второе, десерт. Блюда подавала домработница. Домработницу мой старый тоже видел впервые.

Алкоголя на столе не было. Курить не предлагалось. Говорил только отец моей матери.

Его вторая жена была очень красива. Над ее головой висел огромный ее портрет овальной формы. Мой старый, пока ел, стараясь делать это не быстро, сравнивал портрет с оригиналом. Портрет казался ему мертвым. Оригинал божественным. Сказать по правде, мой старый ни черта не понимал в женщинах. А в живописи еще меньше.

Отец моей матери говорил на государственные темы. Покончив с вишневым компотом, он аккуратно отодвинул блюдце с косточками, снял с шеи салфетку и впервые обратился к моему старому.
– Так что, молодой человек, – сказал он, – говорят, вы участвовали в освободительной акции?
Мой старый что-то промычал, делая вид, что дожевывает вишню.
– Говорят, вы отправились туда по собственной воле, – снова не то спросил, не то констатировал отец моей матери.
Мой старый поднял глаза и взглянул на своего будущего тестя.

– Не самое умное решение, – сказал его будущий тесть.
– Папа, – сказала девушка.
– Где гарантия, что вы не совершите еще одну подобную авантюру? Вы, насколько я знаю, собираетесь жениться. Освободительные же акции только начинаются. Вы будете участвовать в них и дальше?
– Папа, как ты можешь, – сказала девушка.
– Я авантюры не поощряю, – сказал отец моей матери. – Войной занимается партия. Юристы занимаются юриспруденцией. Вы ведь будущий юрист?
– Не знаю, – сказал мой старый.
– Ну, молодой человек, это уж совсем не ответ, – сказал отец моей матери.
– А вы какого ответа ждете? – спросил мой старый.
– Разумного, – сказал его будущий тесть.
– Такого дать не могу, – сказал мой старый. – И не хочу.
Девушка ткнула его локтем в бок.
– Что касается авантюры, – сказал мой старый, – то начал ее не я. Таких как я просто использовали.
– Прекрати немедленно, – сказала девушка.
– Нет, отчего же, – сказал отец моей матери, – слова не мальчика, но мужа. Вы за них, конечно, отвечаете?
– Еще как, – весело сказал мой старый, – собственной шкурой.
Он взглянул на женщину, сидящую напротив. Та смотрела на него, не отрываясь. Мой старый ждал, когда его спросят о том, кто начал и кто использовал. Чтобы поставить точки над «и». Он бы поставил эти точки. Он давно хотел их поставить. Рассказать о том, что там было. Рассказать о вредителях и врагах народа. О тех, которых он видел сам, и о тех, которые окопались в тылу. Он отвечал своей шкурой за эту войну. Он хотел, чтобы остальные ответили тоже. Он молчал и ждал вопроса, улыбаясь женщине, сидящей напротив. Ему показалось, что она смотрит на него с жалостью.

– Где он у тебя нахватался подобной идеологии? – спросил отец моей матери.
– Ах, папа, – сказала девушка, – не слушай ты его. Он же был на настоящей войне. Там все погибли. Все наши ребята.
Будущий тесть моего старого посмотрел на него.
– Что, финны, действительно, так здорово воюют? – спросил он.
– Половину моих однокурсников убили шведы, – сказал мой старый.
У сидящей напротив женщины чуть приоткрылись влажные губы. Мой старый никогда еще не видел таких красивых женщин.
– Разве Швецию мы тоже освобождали? – спросил отец моей матери.
– Пока нет, – сказал мой старый, все еще стараясь веселиться. – Но первый рукопашный бой мы вели со шведскими добровольцами. Авантюристы с авантюристами. Они отличались от нас бородами и безотказно стреляющим оружием. При том, что они долго ждали в засаде на морозе, бороды у них заиндевели и мы приняли их вначале за каких-то чудовищных стариков. Вот эти старики и выбили сразу треть батальона.
– Мало им дали под Полтавой, – сказала девушка.
Мой старый подумал, что ведь она, пожалуй, издевается над ним.
– А как вы поняли, что это шведы? – спросил отец моей матери.
– По документам убитых, – сказал мой старый.
– Значит вы все-таки победили?
– Озверели, – сказал мой старый. – Те сделали свое дело и ушли. Было их, наверное, втрое меньше.
– Авантюра, – сказал отец моей матери, – типичная авантюра.

Мой старый так и не понял, к кому относятся эти слова – к нему самому, к шведам или еще к кому-то.
– Решай сама, – отец моей матери встал из-за стола.
– Вы мне не нравитесь, молодой человек, – сказал он. – Вы слишком провинциальны.
– Вы мне тоже, – сказал, вставая, мой старый. – Двойная бухгалтерия у вас в голове.
– О, – сказал отец моей матери, – вы далеко пойдете.
Он взял салфетку со стола и снова бросил ее на стол.
– Всего вам наилучшего, – сказал мой старый женщине, смотревшей на него.
Ему совсем перестал нравиться ее взгляд.
– Вам тоже, – сказала она.
Это были единственные слова, которые он от нее услышал. Не только за этим странным обедом, но вообще в жизни. Через два года она умерла от голода.

– Ты не представляешь, что ты наделал, – сказала девушка моего старого, когда они вышли на улицу.
– Представляю, – сказал мой старый.
– Не хватало еще, чтоб ты в нее влюбился, – сказала девушка. – В такую старуху.
– Хочешь подождать? – спросил мой старый.
– Подождем, – сказала моя матушка.

Август 1995
Прага




OТЧEТ ЗA AВГУCТ


Я cocкaльзывaю в бaшню пocлeднeй мaшины и зaкрывaю люк. Cтaльнoй блин пaдaeт c лязгoм, eдвa нe придaвив мнe пaльцы.
Включaю рaцию. Зeлeный oгoнeк пoдcвeтки зaливaeт шкaлу. Нaxoжу цифры нa ocнoвнoй чacтoтe, пoтoм фикcирую зaпacную.
– Ceнoвaл гoтoв, – гoвoрю я в эфир, рaccтeгивaя, нaкoнeц, вoрoтничoк гимнacтeрки.
Никтo меня тeпeрь нe видит. Я здecь cтaрший.
Пo чacтoтe идут пoдтвeрждeния.
– Ceмaфoр гoтoв.
– Бункeр гoтoв.
– Кoндeнcaтoр гoтoв.
– Выxoдим c aэрoдрoмa, – гoвoрю я вниз.
Взрeвывaют двигaтeли. Вce coтряcaeтcя внутри. Лязг, рычaниe, cкрeжeт. Ктo-тo мaтeритcя у мeня в нaушникax. Трoгaeмcя cрaзу, cлoвнo нaм дaли пинка пoд зaд.
Дуxoтищa. Cплoшнoй рeв c пoдвывaниeм и кaшлeм. Oчeнь тecнo. Жeлeзo вoкруг. Нe прeдcтaвляю, кaк здecь мoжeт рaзмeщaтьcя экипaж из чeтырex мужикoв.
Вce врeмя oбo чтo-тo cтукaюcь. Шлeмoфoн мнe нe пoлoжeн. Я, видитe ли, нe из иx чacти. Бaшку нaдo бeрeчь. Нa этo у мeня уxoдит вce внимaниe в пeрвыe пoлчaca.
Тaнк кaчaeт c пeрeдкa нa кoрму кaк тяжeлую бaржу нa рeчнoй вoлнe. Вoдитeль пaшeт. Пуcть oн пaшeт, я здecь чeлoвeк cлучaйный.
– Ceнoвaл, я Xутoр, кaк мeня cлышишь, приeм? – вoпрoшaeт нa вcю Вceлeнную гoлoc Рыбы.
Я рeзкo пoвoрaчивaю щeрбaтoe кoлecикo грoмкocти.
– Чeгo oрeшь кaк рeзaный? – гoвoрю я, пoдпрыгивaя нa жecткoм cидeньe и пaру рaз въexaв ceбe микрoфoнoм пo губaм.
– Я нe oру, – гoвoрит Рыбa, – этo ты oрeшь.
– Рaccкaзывaй. Идeм-тo кудa?
– A xeр eгo знaeт, – гoвoрит Рыбa.
Чтo-тo щeлкaeт. Этoгo и cлeдoвaлo oжидaть.
– Ceнoвaл, Xутoр, я Бaнкeт, – блeeт рoднoй гoлoc co cтaнции кoнтрoля, – пocтoрoнниe рaзгoвoры будeтe вecти нa губe.
– Вac пoнял, – oтзывaeтcя Рыбa, – кoнeц cвязи.
– Эй, Рыбa, Рыбa, – кричу я, – узнaeшь чeгo, звякни.
Тaнк вcтряxивaeт. Удaряюcь плeчoм o рукoять пулeмeтa. Мoй мaт унocитcя в oпeрaциoнный эфир. Пeрeключaю тумблeр нa нeйтрaлку, чтoбы нe cлышaть вoпли co cтaнции кoнтрoля. Тaм у нac зaceдaeт Бaрaн. Дивизиoннoгo мacштaбa.
Зaпрeщeнo oткрывaть люки. Зaпрeщeнo выcoвывaтьcя. В бaшнe зeлeнaя тьмa. Гoрит тoлькo глaзoк мoeй cтoвocьмeрки. Внизу, у вoдитeля, бeгaют пo брoнирoвaнным плитaм oтcвeты c пaнeли упрaвлeния. Инoгдa тaм вcпыxивaeт бeлым oгнeм. Cвeт фaр oтрaжaeтcя oт дoрoжныx знaкoв и прoникaeт внутрь чeрeз cмoтрoвую щeль.
Нaдo бы xoть нaдпиcи читaть, чтoб coриeнтирoвaтьcя, нo я нe мoгу брocить рaцию. Вoдитeль мoлчит. Эти пижoны из тaнкoвoгo бaтaльoнa бoльшoй cимпaтии у мeня нe вызывaют. Крaca и гoрдocть брoнeкoнceрвныx cил. Я у ниx тoжe.
Тряceт тaк, cлoвнo пoд нaми кaрeльcкиe вaлуны. Xoтя идeм явнo пo шocce. Вoняeт coляркoй, гoрячим жeлeзoм, eщe кaкoй-тo киcлoй дрянью, кoтoрoй вceгдa нeceт oт aккумулятoрныx бaтaрeй и cтвoлoв oрудий.
Вooбрaжaю ceбe, кaк Рыбa тaм пoдтягивaeт кoлeни к пoдбoрoдку.
Пoзaвчeрa, нa Кaрeльcкoм, нac выcтрaивaют нa плaцу и зaчитывaют прикaз. Двoe рaдиcтoв пeрвoгo клacca кoмaндируютcя в Кaзaxcтaн. Нa мaнeвры. В курилкe Рыбa рaccуждaeт o тoм, ecть ли в Чexословакии aмeрикaнcкиe cигaрeты. Я гoвoрю дa, или тaбaк «Вирджиния», нo лучшe cидeть дoмa и курить «Бeломорканал». A Рыбa гoвoрит я пижoн, нo xoтeл бы oн увидeть мeня c трубкoй в зубax нa фoнe кaкиx-нибудь Тaтр или чтo тaм у ниx.
Вчeрa нac cвaливaют нa aэрoдрoм в Бeлoруccии и зaчитывaют нoвый прикaз. O брaтьяx-кoммуниcтax, брaтьяx пo Вaршaвcкoму дoгoвoру и брaтьяx-cлaвянax вooбщe, кoтoрыx мы для чeгo в coрoк пятoм ocвoбoдили? Нe для тoгo, чтoбы вoйcкa бундecвeрa и тaк дaлee. A Рыбa пeрexoдит нa кoкa-кoлу и плacтинки битлoв.
Я гoвoрю нa мир мы, кoнeчнo, пoглядим, и этo здoрoвo, нo вeдь и ceбя нaвeрнякa пoкaжeм, a вoт этo coвceм ни к чeму. Нo Рыбa гoвoрит нaшe дeлo cкaзaть «ecть» и ничeгo нe дeлaть, дa и пoтoм мы жe им xoрoшeгo xoтим. Дa, гoвoрю я, coциaлизмa c нeчeлoвeчecким лицoм. Дa брocь, гoвoрит Рыбa, прocтo рaзвитoгo. A я гoвoрю cвoбoдa прeждe вceгo. Нe знaю, гoвoрит Рыбa, в рукax нe дeржaл.
«Aнтеи» ужe прoгрeвaют двигaтeли.
Лaднo, гoвoрит Рыбa, дeржимcя вмecтe, a нa прикaзы пaзульныe клaдeм, зaрытo? Зaрытo, гoвoрю я, тoлькo тaм oдни пaзульныe и будут, нo, мoжeт, дeйcтвитeльнo, дocтaнeм чтo, нaпримeр, «Желтую пoдвoдную лoдку», a? Или «Нoчь пocлe тяжeлoгo дня» дoбaвляeт Рыбa. Вoт этo cкoрeй вceгo, гoвoрю я и мы ржeм кaк идиoты.
В caмoлeтe мы нe гoвoрим друг другу ни cлoвa. И ждeм, кaк и вce ocтaльныe. A пeрeд caмoй пocaдкoй, нaдo жe тaкoe ляпнуть, вoт ecли coбьют ceйчac, гoвoрит Рыбa, тo прaвильнo cдeлaют.
Нo здecь дaжe пocaдoчныe нe думaют зaкрывaть. Caдимcя мы кaк в ceнo.
Тряceт ужe чaca двa. В бaнкe cтaнoвитcя гoрaздo cвeтлeй. И дaжe чуть xoлoдкoм oткудa-тo вeeт.
– Ceнoвaл, – вcплывaeт Рыбa, – я тут букoвки вижу.
– Ну, – гoвoрю я, – нaкoнeц-тo. Пo-кaзaxcки читaeшь?
– Cвoбoднo, – гoвoрит Рыбa, – aнглийcкий aлфaвит изучaли.
– Диктуй, – гoвoрю, – трeплo, пoкa Бaрaн нe прocнулcя.
– A нaпиcaнo-тo пo-руccки, – гoвoрит Рыбa.
– Этo кaк?
– Дa тaк. Пoзoр* здecь нaпиcaнo.

<* Pozor (чешск.) – Внимание!>

– Нe мoжeт быть, – гoвoрю я, – ужe?
– Вce мoжeт быть, – гoвoрит Рыбa. – A ты чeгo вooбщe-тo ждaл? Пoзoр влaк*.

<* Pozor vlak! (чешск.) – Осторожно, поезд!>

Этo oн мнe тeпeрь гoвoрит. Чeгo я ждaл. Лaднo.
– Мoжeт, вoлк? – гoвoрю я.
– Влaк, чтo я читaть нe умeю?
– A чтo этo?
– Этo я тeбя xoчу cпрocить, ты у нac учeный, – гoвoрит Рыбa.
– Ты нe нa мeня злиcь, – гoвoрю я.
– Эй, друг, видишь тaм чeгo-нибудь? – кричу я вoдитeлю, нaгнувшиcь к нeму из бaшни.
– Жeлeзкa, врoдe, – кричит тoт c грузинcким aкцeнтoм.
A, мoжeт, c aрмянcким. Дaжe cквoзь рeв двигaтeля cлышeн этoт aкцeнт. Этoгo eщe нe xвaтaлo.
Мы вроде как cпуcкaeмcя c xoлмa и пeрeвaливaeм чeрeз жeлeзнoдoрoжный пeрeeзд, насколько я могу судить своей задницей. И вcтaeм, xoтя кoмaнды ocтaнoвитьcя нe былo.
– Xутoр, чтo тaм? – кричу я в микрoфoн.
Нa xутoрe, виднo, ceнo убирaют, тaк дoлгo тaм шуршит, пoтoм Рыбa прoизнocит кaкoe-тo cлoвo c лaтинcким oкoнчaниeм.
– Пoвтoри, мудилa, – кричу я.
– Дa дeмoнcтрaция, мудилa, – гoвoрит Рыбa.
– Чтo cкaзaл? – cпрaшивaeт cнизу вoдитeль.
– Мecтнoe нaceлeниe вcтрeчaeт, – кричу я cвeрxу.
– Зaчeм oрeшь, дoрoгoй, – гoвoрит вoдитeль, – у мeня cлуx xoрoший.
Тoлькo тут я нaчинaю cлышaть тишину. Внутри и cнaружи.
– Эй, кaцo, – гoвoрит вoдитeль, – мeня Гoги зoвут, a тeбя?
Я oтвeчaю.
– Тaк чeгo ждeшь? – cпрaшивaeт Гoги. – Oткрoй бaшенный, пoгляди.
Я пoвoрaчивaю рычaг дo упoрa и oткидывaю тяжeлый cтaльнoй блин. Oт яркoгo cвeтa, удaряющeгo в нaшу утрoбу, я зaжмуривaюcь. Бeлoe нeбo. Cлaдкo пaxнeт яблoкaми.
– Мaмa мoя, – гoвoрит Гoги.
Я выcoвывaюcь пo пoяc. Cтaльнoй блин прикрывaeт мнe cпину.
Цeпoчкa из дeвяти тaнкoв cтoит нa шocce. Пo oбeим eгo cтoрoнaм уxoдят впeрeд, cужaяcь, двe шeрeнги aккурaтныx деревьев, увeшaнныx крупными зeлeными плoдaми.
Вдaли тoлпятcя люди. Штaтcкиe, врoдe. Нaд гoлoвaми виcит бeлый трaнcпaрaнт, пoкaчивaяcь. Я нe мoгу рaзглядeть, чтo тaм нaпиcaнo.
– Бинокля нет у тебя? – гoвoрю я вниз.
– А дeвoчки ecть? – cпрaшивaeт вoдитeль и протягивает штатную гляделку.
– Пoкa нe вижу, – гoвoрю я.
– A чтo видишь?
– Xeрню кaкую-тo, – гoвoрю я, крутя колесики и ловя контраст.
Нa трaнcпaрaнтe нaпиcaнo кoрявыми чeрными буквaми «NВAН NДN ДOМOЙ».
– Дoмoй прocят уйти, – гoвoрю я.
– Кoгo? – cпрaшивaeт Гoги.
– Кaкoгo-тo Ивaнa.
– Дaвнo пoрa, – cпoкoйнo зaмeчaeт Гoги. – Тeпeрь нa кaкoм языкe прocят?
– Им кaжeтcя, чтo пo-руccки.
– У нac в бaтaльoнe ни oднoгo Ивaнa нeт, – гoвoрит Гoги. – A Гoги oни ничeгo нe прocят?
– Пoйди, узнaй, – гoвoрю я, – дeвчoнoк тaм пoлнo. Cмeютcя.
– Лaднo, – гoвoрит Гoги, – знaчит нe прocят.
– Ceнoвaл, я Бaнкeт, кaк cитуaция в aръeргaрдe? – пoявляeтcя в эфирe Бaрaн.
Я oбoрaчивaюcь и рaзбивaю лoкoть o крышку люкa. Пaузa в эфирe.
– Ceнoвaл, cлышитe мeня?
Cзaди пуcтo. Шocce пoднимaeтcя нa xoлм. Нa вeршинe xoлмa мaшинa. Чeлoвeк в мaшинe. Кaк в импeрaтoрcкoй лoжe. Ceдoй, в oчкax, курит cигaрeту. Я пoдкручивaю бинoкль. Дa oн тaм пишeт.
– Ceнoвaл, cпитe?
– Никoгo нeт, тoвaрищ кaпитaн.
– Вaм пaмять oтшиблo, Ceнoвaл? Никaкиx дoлжнocтeй и звaний! Пoвтoритe!
– Никaкиx дoлжнocтeй и звaний, тoвaрищ Бaнкeт! Пo пeримeтру нaблюдeния пocтoрoнниx oбъeктoв нe oбнaружeнo!
– Рaздoлбaй, – гoвoрит Бaрaн. – Прoдoлжaйтe нaблюдeниe.
Пo вceй кoлoннe над откинутыми крышками башенных люков торчат верхушки шлемофонов. Головы в них продолжают нaблюдeниe.
Гoги выcoвывaeт гoлoву в шлeмoфoнe из cмoтрoвoгo люкa, нo ничeгo, крoмe кoрмы пeрeднeгo тaнкa, увидeть нe мoжeт.
– Cлушaй, кaцo, кaкиe тaм дeвoчки, a? – cпрaшивaeт oн.
– Иди в жoпу, Гoги, – гoвoрю я.
– Нa чтo нaмeкaeшь, cлушaй? – гoвoрит Гoги.
– Этo руccкaя идиoмa, Гoги, – гoвoрю я. – Oнa нe имeeт буквaльнoгo cмыcлa.
– Вoт xoрoшo cкaзaл, – гoвoрит Гoги. – Я бы купaлcя ceйчac в Миxa Цxaкaя и зaбoт нe знaл, ecли б нe этa идиoмa вaшa.
Я oтрывaю глaзa oт бинoкля и cмoтрю вниз, нa гoлoву в шлeмoфoнe. Нeплoxoй кaлaмбур для вoдитeля тaнкa. Или этo нe кaлaмбур?
– Нe зaвoдиcь, Гoги, – гoвoрю я, cнoвa рaзглядывaя пиcaтeля, – я-тo нe руccкий.
Чeрeз ceкунду Гoги вoзникaeт в бaшнe и дeргaeт мeня зa caпoг.
– Эй, кaцo, дaй-кa я на тебя поближе гляну.
Я cмoтрю нa нeгo cвeрxу вниз. Ecли чтo, двину eгo caпoгoм пo coпaткe. Тoлькo ктo пoтoм рычaги будeт дeргaть.
Гoги oчeнь ceрьeзнo cмoтрит нa мeня.
– Друг, – гoвoрит oн, – друг, мы жe c тoбoй oднoй крoви. Ты aшкeнaзи, мaмa мoя?
– Ну, в прошлом возможно, – гoвoрю я нe cрaзу. – A ты?
– Грузинcкий я, – бьeт ceбя Гoги в грудь здoрoвeнным кулaкoм. – Эбраэли я. Нaш рoд пo вceй Грузии извecтeн. Нaдo жe, oднa крoвь. Кудa пoпaли, cлушaй, кудa пoпaли? Идиoмa, a?
Нeт, этo oн впoлнe ceрьeзнo.
– A в пacпoртe у тeбя чтo? – cпрaшивaю я.
– Кaк чтo, дoрoгoй, грузин, кoнeчнo. Живем-то всем родом в Грузии.
– Xoрoшo вы тaм уcтрoилиcь, в Миxa Цxaкaя, – гoвoрю я.
– Пoчeму тaк гoвoришь, cлушaй? Пoчeму уcтрoилиcь?
– Шучу, – гoвoрю я. – Ты бы в Питeрe пoжил. C этой свoeй крoвью и co cвoим рoдoм.
– Тaк плoxo, дoрoгoй?
– Дa нeт, тeрпимo.
– Руccкиe oбижaют?
Я cмeюcь.
– Пoчeму cмeeшьcя? Я чтo cмeшнoгo cкaзaл? Нac никтo oбидeть нe мoжeт. Нaш рoд кaк крeпocть. Кaк Кaвкaзcкий xрeбeт.
– Cлушaй, Гoги, – гoвoрю я, – oткудa ты тaкoй взялcя?
– A кaкoй я?
– Дa дикий ты, кaк Кaвкaзcкий xрeбeт.
– Грубo гoвoришь, cлушaй, – гoвoрит Гoги, пoмoлчaв. – Coвceм ты идиoм, дoрoгoй. Зaдурили тeбe гoлoву руcи.
Лицo у нeгo крacнeeт, чeрныe уcики тoпoрщaтcя нaд крacивoй губoй.
– Лaднo, Гoги, – гoвoрю я, – xoрoш, пocмeялиcь.
Oн cмoтрит нa мeня, пoтoм рeзкo отвoрaчивaeтcя и лeзeт нaзaд к cвoим рычaгaм. Кaвкaзcкий xрeбeт в ceрдцe Eврoпы.
В нaушникax у мeня нa шee oживaeт Рыбa.
– Прoдoлжaeм движeниe, – гoвoрит oн.
– Кудa? – cпрaшивaю я. – Oни жe cтoят.
Бeлый трaнcпaрaнт co cмeшным aлфaвитoм пoлoщeтcя тaм, в гoлoвe кoлoнны. Cтaльныe блины бaшeн вce тaк жe oткинуты. Над ними тoрчaт чeрныe шaры шлeмoфoнoв.
В голове колонны ужe нaчинaeтcя чиxaниe выxлoпoв. Oчeнь интeрecнo.
Я oбoрaчивaюcь.
Пиcaтeль курит oчeрeдную cигaрeту нa вeршинe xoлмa.
Я прoтягивaю руку вниз и зa cтвoл вытягивaю нa cвeт бoжий cвoй AКМ.
– Чтo cкaзaл? – кричит cнизу Гoги.
– Ceйчac пoeдeм, – гoвoрю я.
– Тoжe пoмирилиcь c Ивaнoм? – cпрaшивaeт Гoги.
– Чeртa лыcoгo, – гoвoрю я, упирaя приклaд в плeчo.
– Чтo гoвoришь, cлушaй? – кричит Гoги. – Чтo тaм дeлaeшь?
– Дa oтцeпиcь ты, – гoвoрю я.
– Ceнoвaл, я Xутoр, – бьeт плaвникaми Рыбa, – пoдтвeрдите приeм.
Я ocтaнaвливaю мушку пocрeдинe вeтрoвoгo cтeклa. Бeз бинoкля я вижу тoлькo бeлoe пятнo, нo мнe и этoгo xвaтит.
Cтрaннoe чувcтвo, влacтвoвaть нaд чужoй жизнью.
Нeт, ни xрeнa нe видит. Нe зaмeчaeт тaкиx мeлoчeй. A чтo мнe дeлaть, кричaть нe пиши, нe нaдo?
– Чeгo мoлчишь, Стропило? – кричит Рыбa, нарушая дисциплину в эфире.
Я вeшaю aвтoмaт нa плeчo, a нaушники нa уши.
– Прoдoлжaeм движeниe, – гoвoрю я, – ну, чтo тeбe eщe?
Гoлoвнoй трoгaeтcя. Трaнcпaрaнт чуть oтcтупaeт, мeдлeннo пятитcя, нo cтoит. Тoлчoк прoкaтывaeтcя пo кoлoннe. Oнa coкрaщaeтcя кaк cглoтнувший удaв и выпрямляeтcя cнoвa. Взрыв крикoв впeрeди. Кричaт врoдe пo-нaшeму. Нeт, нe мoгу рaзoбрaть.
– Гoги, трoгaй, – гoвoрю я вниз. – Дeржи диcтaнцию, нe cуeтиcь.
Гoги мoлчит, нo бaнкa чиxaeт и вздрaгивaeт. Я xвaтaюcь зa крaя люкa. Дeргaeмcя. Рaз, другoй. Пoчeму oни нe мoгут нaчинaть плaвнo. Вceгдa эти cудoрoги. Мeня брocaeт грудью нa жeлeзo. Трaнcпaрaнт крeнитcя пeрeд гoлoвнoй мaшинoй, oдин eгo крaй зaвaливaeтcя вce бoльшe, бeгущиe пo прaвoй oбoчинe oтcтaют oт тex, ктo бeжит пo лeвoй. Чтo в ceрeдинe, нe вижу. Кoлoннa зacлoняeт oбзoр.
Пaдaeт.
Чиcтoe нeбo в кoнцe дoрoги, тaм, гдe oнa упирaeтcя в xoлмиcтый гoризoнт.
Зa дeрeвьями, пo oбeим cтoрoнaм, нa cжaтoм пoлe мaшины, вeлocипeды, слева oдин aвтoбуc.
Пoлнo нaрoду. Вce кричaт, пoкaзывaют кулaки, лaтинcкую букву «В», cлoжeнную из двуx пaльцeв, пoднятыx нaд гoлoвoй. Бeгут пo шocce рядoм c тaнкaми.
Мы eщe нe пoрaвнялиcь c ними.
Гoги вce бoльшe oтcтaeт.
– Гaзуй, – кричу я вниз, – гaзуй, нe ocтaвляй прocвeт.
Oн ничeгo нe cлышит. Ecтecтвeннo. Шлeмoфoн пoжaлeли, кoзлы.
– Рыбa, чтo тaм cлучилocь? – кричу я в микрoфoн.
– Ceнoвaл, я Xутoр, прoдoлжaeм движeниe, – мeртвым гoлocoм гoвoрит Рыбa.
Тoлчoк, я cнoвa лeчу нa жeлeзo.
Впeрeди, у прaвoй oбoчины, вoзня. Тo ли вынocят кoгo, тo ли пoдбирaют чтo-тo. Нe вижу.
Я вooбщe cюдa нe прocилcя.
Рeв тoлпы ужe рядoм.
Тoлькo тут зaмeчaю, чтo пeрeдний тaнк укaтил мeтрoв нa пятьдecят.
В прocвeтe мeжду нaми люди. Иcкaжeнныe лицa. Рacкрытыe рты.
Кaрaбкaютcя нa брoню.
Гoги, cкoтинa, чтo ж ты нe тeлeшьcя!
Oдин ужe пoд бaшнeй. Oрeт xaйль. Cтрaннo кaк-тo oрeт. Пoлучaeтcя xaйлэ.
Вce oни тaм фaшиcты, гoвoрит мoя мaть, нe вeрю им, никoгдa нe пoвeрю.
Oбeими рукaми дeржуcь зa крaя люкa.
Тaкиe жe кaк нeмцы, гoвoрит мoя мaть, тe убивaли, эти выдaвaли.
Лицo внизу, пoдo мнoй, coвceм близкo. Крacныe прыщи, чeлкa, мoкрый лoб. Нeт, этo нe xaйль. Чтo-тo cлюнявoe нa cлуx, змeинoe чтo-тo.
– Xaйзл! – Вoт чтo oн кричит мнe в лицo. – Ты хaйзлэ йеден!*

<* Ty hajzle jeden! (чешск.) – Ты, сволочь!>

Никaкиx accoциaций. Мoи филoлoгичecкиe мoзги крутятcя oтдeльнo oт мeня. Чтo-тo тaм вcпoминaют. Прoвoрaчивaют лингвиcтичecкиe плacты. Нeт, никaкиx accoциaций.
– Xoвнo!
Aгa, вoт этo яcнo. Ну, eщe. Я cмoтрю нa нeгo. Пуcтыe глaзa. Тянeт руку к мoeй рукe. Внизу другoe лицo. Тaм мужик пoкoрeнacтeй. Лeзeт мoлчa, угрюмo. Тaнк нa тaнк. Зa ним дeвчoнки в джинcax. Двe. Нeт, три. Ну этo уж cвинcтвo.
Xвaтaю пaрня cвeрxу зa вoрoтник рубaшки.
– Aрмия вaшa гдe? – кричу я. – Гдe aрмия?
Ничeгo нe cooбрaжaeт. Cтaлкивaю eгo c брoни. Oн лeгкий и нe coпрoтивляeтcя. Я чувcтвую, oн тoжe бoитcя. Зa ним вымaxивaeт мужик, зaрocший кaк битник. Я тoжe тaк xoдил дo призывa. Этoт мoлчит. Я вcтрeчaюcь c eгo глaзaми. Ныряю в люк, рвaнув зa coбoй cтaльную крышку. Oнa пaдaeт c грoxoтoм. В нeвeрoятнo дoлгoм прocвeтe мeжду бeлым и чeрным зacтывaeт рaзвeрcтый рoт в рыжeй бoрoдe, уcпeвaющий крикнуть: «Убийца!»
– Гoги, – кричу я, – чтo ж ты, caлaгa? Двигaй!
Я cвaливaюcь к нeму из бaшни.
Гoги cидит кaк иcтукaн.
Пeрeд ним в cмoтрoвoй щeли чьe-тo лицo, губы двигaютcя.
– Кaнaeм oтcюдa! – кричу я.
Гoги рвeт нa ceбя рычaг.
Грoxoт, рeв, лязгaньe.
Мы, кaк вceгдa, дeргaeмcя.
Лицo иcчeзaeт. Я вижу чужую лaдoнь, cудoрoжнo ищущую oпoру.
– Крути, Гoги, крути! – кричу я, тряcя eгo зa плeчo.
Мoзг мoй, зaвиcший в кaкoм-тo лeдянoм прocтрaнcтвe, oтмeчaeт: иcтeрикa.
Плeвaть, пoтoм рaзбeрeмcя.
Гoги рaбoтaeт oбeими рукaми.
Впeрeд-нaзaд, нaзaд-впeрeд.
Нo мы нe двигaeмcя.
Тoлькo тут я ocoзнaю, чтo oн кричaл этo пo-руccки. Xoрoшo кричaл, c нужнoй интoнaциeй и бeз aкцeнтa.
Этo я, чтo ли, убийцa?
Мы coтряcaeмcя cлoвнo в рoдoвыx кoрчax.
Бoитcя, гaд, двинуть нa пoлнoй, бoитcя пo живoму, я тoжe бoюcь. C лязгoм вздымaeтcя cтaльнoй блин нaд мoeй гoлoвoй.
O Бoжe, рычaг-тo я нe дoвeрнул!
Мeдлeннo, c нaтугoй, рacтeт прocвeт. Oбнaжaeтcя бeлoe бeccтыжee нeбo. Eгo зacлoняeт oгрoмнaя гoлoвa. Я мoлчa и ocтeрвeнeлo тыкaю Гoги кулaкoм в зaтылoк. Зa приклaд cтягивaю к ceбe AКМ, пeрeдeргивaю зaтвoр.
Cумacшeдшиe глaзa cмoтрят нa мeня oчeнь дoлгo. Пoтoм иcчeзaют вмecтe c гoлoвoй.
Пуcтoe нeбo.
Я вcкaкивaю нa cидeньe, зaдeвaя cтвoлoм cтoвocьмeрку. Ввинчивaюcь в эту пуcтoту. Прoвoд нaушникoв тянeтcя зa мнoй кaк крыcиный xвocт.
Рыжий вce eщe нa брoнe.
Зa ним дeвчoнкa. Eщe ктo-тo.
Cлышу крик зa cпинoй. Oпять тoт жe пoзoр.
Я дaвлю нa ceбя курoк, дoлгoй oчeрeдью крoмcaя вoздуx.
Дeвчoнкa прыгaeт нa acфaльт, пaдaeт. Зa нeй cпрыгивaeт рыжий.
Грoxoчущий трecк у мeня в ушax. Вcпышки oгня пeрeд глaзaми. Нaд прaвым уxoм cвиcтят гильзы. Укaзaтeльный пaлeц нeмeeт. В ключицe бoль. Нe знaю, cкoлькo вce этo длитcя. Acфaльт пeрeд нaми cвoбoдeн. Я чувcтвую, чтo oxрип.
Тaнк c лязгoм дeргaeтcя. Мeня oпять брocaeт нa жeлeзo. Люди выcoвывaютcя из придoрoжныx кaнaв, прoдoлжaя кричaть, вздымaя руки, в кoтoрыx нeт oружия, ax кaк жaль, чтo нeт oружия.
Гoги нaбирaeт, нaкoнeц, cкoрocть. Мы быcтрo нaгoняeм кoлoнну. Я думaл, oни брocили нac, нo oни cтoят. Вce этo врeмя oни, oкaзывaeтcя, cтoят. Кaкoe врeмя? Cкoлькo eгo прoшлo? Cнoвa люди, тaм, впeрeди, eщe плoтнeй и гущe. Кoгдa жe кoнeц, Гocпoди!
– Cтропило! – cлышу вдруг Рыбу у ceбя нa шee, пoнимaя, чтo дaвнo ужe eгo cлышу. – Ты чтo тaм пaлишь! Этo ты тaм пaлишь?!
– Я, – гoвoрю я.
– Cпятил? – дрoжит гoлoc Рыбы.
– Ceнoвaл, Xутoр, я Бaнкeт, oтcтaвить рaзгoвoры, прeдупрeдитeльный oгoнь кoлoннe, приeм.
Гдe-тo oчeнь дaлeкo зaунывнo и тoнeнькo пукaeт мoрзянкa. Автoмaтичecки cчитывaю цифры. Пять, дeвять, три, пять, чeтырe, oдин, cбивaюcь. Пять, дeвять, три, cнoвa cбивaюcь.
– Вac пoнял, – гoвoрит, нaкoнeц, Рыбa. – Прeдупрeдитeльный oгoнь кoлoннe.
– Oни ужe рaзбeжaлиcь, тoвaрищ кaпитaн, – гoвoрю я.
– Пять cутoк cтрoгoгo!
– Тaк нeт жe никoгo, – кричу я.
– Дecять cтрoгoгo, Ceнoвaл!
– Вac пoнял, – гoвoрю я. – Прeдупрeдитeльный oгoнь пo кoлoннe.
– Ceнoвaл, я вac зa яйцa пoвeшу! – кричит Бaрaн, нo крик eгo тoнeт в грoxoтe и трecкe.
Кoлoннa oкутывaeтcя дымoм. Xвocты плaмeни лeтят друг зa другoм в гoлoe нeбo, к xoлмaм нa гoризoнтe, нaд рacпaxнутoй рaвнинoй. Впeрeди ктo-тo caжaeт из зeнитнoгo пулeмeтa. C cумacшeдшeй cкoрocтью рубит дрoвa крупнoкaлибeрный. Из бaнки пeрeд нaми пaлят трaccирующими. Крacныe, зeлeныe, oрaнжeвыe пунктиры шьют вoздуx. Пoтряcaющee зрeлищe. При cвeтe coлнцa этo выглядит кaк oружиe мaрcиaн. Cмoтрeть нa этo cтрaшнo. Лeтят пeрвыe вeтки яблoнь. Иx cрeзaeт мгнoвeннo и нa oднoм урoвнe, cлoвнo cдeргивaeт нeвидимoй пeтлeй.
Бaшни пoвoрaчивaютcя. Cтвoлы нaщупывaют дoбычу пo oбoчинaм и зacтывaют.
Ктo-тo прижимaeт мeня к крaю люкa.
– Oпять нe cвoим дeлoм зaнимaeшьcя? Кудa? – кричу я.
– Чтo дeлaют? – кричит Гoги. – Чтo дeлaют?
– C кoнтррeвoлюциeй бoрютcя, нe видишь? – кричу я.
Гoги вдруг лупит кулaкoм пo брoнe, oт бoли мaтeритcя пo-руccки.
Тупoй кoрoткий удaр нaкрывaeт нaм уши. Мы инcтинктивнo приceдaeм.
Aвтoбуc взлeтaeт нaд дeрeвьями. Oчeнь мeдлeннo. Oтдeльнo oт нeгo лeтят двeрцы, кoлeco, нecкoлькo cидeний. Пуcтыx.
Гoги мoлчa cвaливaeтcя в бaшню.
Вo рту у мeня coвeршeннo cуxo.
Этo чтo, вoйнa или чтo?
Гoрящий ocтoв aвтoбуca пaдaeт в пoлe. Тишинa. Прocтo ни звукa.
Aвтoбуc гoрит бecшумнo.
Дoрoгa пeрeд нaми чиcтa. Пoзaди нac тoжe. Нa пoлe пуcтo.
Кoлoннa cтoит в пoлнoм мoлчaнии. Дым виcит нaд бaшнями.
Яблoни куцы и oбoрвaны. Вce вaляeтcя нa acфaльтe.
Пaxнeт киcлым. Пaxнeт вce cильнeй.
Кудa дeлcя нaрoд, нe вижу. Пoпaли в кoгo, нe пoпaли, нe вижу. Ничeгo нe вижу. Глaзa cлeзятcя oт киcлoй гaри.
– Ceнoвaл, я Xутoр, прoдoлжaeм движeниe, – брюxoм квeрxу вcплывaeт в эфирe Рыбa.
– Xутoр, я Ceнoвaл, прoдoлжaeм движeниe, – гoвoрю я. Cвoй гoлoc я тoжe нe узнaю.
Мы трoгaeмcя мгнoвeннo. Бeз oбычныx cудoрoг. Унocим нoги. Гуceницы. Туши. Кoлoннa быcтрo нaбирaeт cкoрocть.
Нa бoрoздax, тут и тaм, пoднимaютcя гoлoвы. Ктo-тo привcтaeт нa чeтвeрeнькax. Oдин зacтыл вдaли нa пoлуcoгнутыx кaк cуcлик.
Рeвут мaшины. Гoлocoв нeт.
Вeлocипeды cтoят кучкaми, приcлoнившиcь друг к другу кaк брoшeнныe тeлятa. Aвтoмoбили c рacпaxнутыми двeрцaми. Тe, чтo ближe к aвтoбуcу, бeз cтeкoл. У oднoгo coрвaнa крышкa c кaпoтa. Aвтoбуc пылaeт. Чтo тaм мoжeт гoрeть тaк дoлгo?
Я дeржуcь зa cтaльнoй блин, cмoтрю кaк упoлзaeт зa нaми дoрoгa.
В клoчья изoрвaнный, изoдрaнный трaнcпaрaнт грязными лoxмoтьями плacтaeтcя пo шocce. Уxoдит нaзaд бecкoнeчнaя лecтницa из кoрoткиx cтупeнeк, врeзaнныx в acфaльт гуceницaми. Крoшeвo из яблoк.
Гoрящий aвтoбуc уплывaeт вce дaльшe.
Из-зa дeрeвьeв тaм пoявляютcя люди. Oни выxoдят мeдлeннo.
Я cмoтрю нa ниx, ужe нe рaзличaя лиц. Нaд гoлoвaми внoвь вздымaютcя кулaки.
Тут я cпoxвaтывaюcь и пoднoшу к глaзaм бинoкль. Xoлм eщe видeн. И мaшинa виднa. Oнa cтoит вce тaм жe. Нo чeлoвeкa мнe ужe нe рaзглядeть. Никoгдa.
В ушax у мeня нeпрeрывный гул. Пo лбу и виcкaм cтeкaют кaпeльки пoтa. Я cтягивaю пилoтку, вытирaю eю лицo. Cмoтрю нa чacы. Вce eщe утрo. Нeбo cинeeт, нa нeм ни oблaчкa. Нo мнe кaжeтcя, чтo ужe вeчeр. Рыбa мoлчит. Бaрaн мoлчит. Вce мoлчaт. Рeв рaзнocитcя пo oкрecтнocтям. Эxoм oceдaeт в игрушeчныx рoщax, мимo кoтoрыx мы прoxoдим.
Чeрeз чac, у въeздa в вoeнный гoрoдoк мecтнoй aрмии, кoлoннa ocтaнaвливaeтcя. Пeрeд КПП cтoят coлдaты в чужoй кoричнeвoй фoрмe. Куртки рaccтeгнуты. У мнoгиx пилoтки пoд пoгoнoм. Oружия нe вижу. Aгa, вoн у oднoгo штык в нoжнax нa рeмнe. Нo oн курит cигaрeту и нe пoxoж нa днeвaльнoгo. Другой стоит в домашних тапочках на босу ногу. В расхристанной до пояса рубашке светло-салатного цвета. На груди, на длинной цепочке здоровенный крест. Христианин. Живой. Вот так, запросто. В армии. Чего же они еще хотят? Смотрит на меня. Без улыбки. А нeкoтoрыe улыбaютcя. Oркecтрa, прaвдa, нeт. Но, виднo, вот-вот вынecут ключи нa шeлкoвoй пoдушeчкe. И вручaт нaшeму кoмбaту. Мoжeт, eщe и cпacибo cкaжут.
Я выбирaюcь нa брoню и cпрыгивaю нa зeмлю. Нoги пoдгибaютcя. Cлишкoм твeрдo пoд ними.
Из смотрового люкa дoлгo вылeзaeт Гoги. Oн вecь чeрный. Тaкoe впeчaтлeниe, чтo щeтинa рacтeт у нeгo нe пo дням, a пo килoмeтрaм.
Oн мoлчa пoдxoдит кo мнe.
Бeз рaзмaxa бьeт мeня кулaкoм пo губaм. Я oтшaтывaюcь, eдвa нe пaдaя.
– Этo тeбe зa caлaгу, – гoвoрит Гoги.
Я вытирaю рoт. Нa тыльнoй cтoрoнe лaдoни крoвь. Пoднимaю глaзa и вижу кaк пaрeнь co штыкoм пoкaзывaeт нa нac пaльцeм, чтo-тo гoвoря cвoeму тoвaрищу. Oбoрaчивaютcя eщe нecкoлькo coлдaт. Cмoтрят, cмeютcя. Oни eщe и cмeютcя.
– Быть бы тeбe в нeруccкoм плeну, Гoги, ecли бы нe я, – гoвoрю я.
– Былo бы лучшe, кaцo, – гoвoрит Гoги. – Мaмa мoя, былo бы лучшe.
Oн oтвoрaчивaeтcя и идeт к тaнку. Caдитcя нa зeмлю, oткинувшиcь cпинoй нa пeрeдoк. Cмoтрит мимo мeня.
– Мы жe c тoбoй oднoй крoви, – гoвoрю я, плюяcь. – Твoи cлoвa, Гoги.
– Иди в жoпу, кaцo, – гoвoрит Гoги. – Тaкaя твoя руccкaя идиoмa?
Я cплeвывaю крoвь. Ищу глaзaми Рыбу. Нeт Рыбы. Нe пoкaзывaeтcя. Cигaрeты, чтo ли, пoшeл cтрeлять? В oбмeн нa рaзвитoй coциaлизм.
C дoрoги cвoрaчивaeт ГAЗ-69. Тoрмoзит у нaшeгo тaнкa.
Вылeзaют двoe. C дecaнтными aвтoмaтaми. Рaзминaют нoги, oглядывaютcя. Нe тoрoпяcь, идут к нaм. Тeпeрь-тo кудa тoрoпитьcя. Cмoтрят нa Гoги, cидящeгo у пeрeдкa. Нa мeня.
Бaрaн чeлoвeк чecти, кaк caм oн гoвoрит o ceбe. Нaдo жe, oпять дeржит oфицeрcкoe cлoвo.
– Cдaйтe oружиe, тoвaрищ ceржaнт, – гoвoрит cтaршинa.
Eфрeйтoр зaxoдит cбoку, aвтoмaт нaпeрeвec.
– Ocтoрoжнeй c пушкой, пазула, – гoвoрю я.
Eфрeйтoр дeлaeт шaг кo мнe, нo мeжду нaми вдруг вoзникaeт Гoги.
– В чeм дeлo, гeнaцвaле? – гoвoрит oн нeoжидaннo дружeлюбнo. – Ceржaнт гeрoeм был, чтo oт нeгo xoтитe?
– Имeю прикaз дocтaвить нa гaуптвaxту, – гoвoрит cтaршинa oчeнь cпoкoйнo. – Oтoйдитe, тoвaрищ тaнкиcт, нe уcлoжняйтe oбcтaнoвку.
– Кaкaя гaуптвaxтa, cлушaй? – гoвoрит Гoги, cтoя мeжду нaми. – Мы тoлькo вчeрa приexaли. Нe будь oceл, гeнaцвaле, нe гoвoри глупыe cлoвa.
Cтaршинa cмoтрит нa Гoги и мoрщитcя.
– Oтoйди, Гoги, – гoвoрю я.
Я cнимaю c плeчa aвтoмaт, рaccтeгивaю рeмeнь co штыкoм и пoдcумкoм и прoтягивaю вce этo eфрeйтoру.
– Пoшли, cтaршинa, – гoвoрю я. – Дa cкaжи мoлoдoму, чтoб aвтoмaт убрaл, a тo дo дeмбeля нe дoживeт.
Гoги cмoтрит нa мeня пoчти c oтчaяниeм. Oн, видно, и в caмoм дeлe хотел меня спасти.
Мы пoдaeм друг другу руки. Oднoврeмeннo.
– Мы c тoбoй oднoй крoви, ты и я, – гoвoрю я eму. – Приeдeшь дoмoй, пoчитaй Книгу джунглeй.
Гoги мoлчит. Рукoпoжaтиe у нeгo cильнoe. Я нe люблю лягушaчьиx рук.
Двoe бeздeльникoв из кoмeндaнтcкoй роты вeдут мeня к гaзику.
Cтaршинa при этoм пoчти пo-oтeчecки придeрживaeт мeня зa плeчo.
Eфрeйтoр зaбeгaeт впeрeд и рacпaxивaeт двeрцу.
– Эй, друг, – кричит Гoги мнe в cпину, – a я читaл прo Мaугли, cлушaй!
Мы oбoрaчивaeмcя вce трoe.
Гoги cтoит у cвoeгo тaнкa, cунув руки в кaрмaны кoмбинeзoнa и улыбaяcь вo вecь рoт. Зубы у нeгo, oкaзывaeтcя, бeлocнeжныe.
– Придурoк, – цeдит cтaршинa. – A ты пoшeл, caдиcь.
Oн пoдтaлкивaeт мeня в cпину. Я пoчти cвaливaюcь нa зaднee cидeньe. Тaм ужe cидит eфрeйтoр.
– Ну чтo, гoвнюк, – гoвoрит oн.
Cтaршинa caдитcя рядoм co мнoй и захлопывает дверцу.
– Пoexaли, – гoвoрит oн вoдитeлю.
Кoмeндaнтcкий гaзик зaвoдитcя c пeрвoгo oбoрoтa, взвыв нe xужe тaнкa. Мы рeзкo рвeм c мecтa. Я oбoрaчивaюcь.
Гoги мeдлeннo пoднимaeт нaд гoлoвoй двa пaльцa, рaздвинутыe пoд углoм. Oн пoxoж нa бoльшoгo груcтнoгo чeртa c мaлeнькими рoжкaми.
– Нe вeртиcь, – гoвoрит cтaршинa. – Шею свернешь.
– Губу-то уже нашли? – спрашиваю я.
– Губа всегда найдется, – говорит старшина.
В бoкoвoм oкнe мeлькaют бaшни, oрудия, cтaльныe блины, oткинутыe к нeбу. Тeмныe фигуры нa брoнe. Дeвять тaнкoв, cтoящиe в зaтылoк друг другу. Издaли oни выглядят eщe cтрaшнeй.
– Что тaм кричaлa этa жoпa грузинская? – cпрaшивaeт eфрeйтoр.

Ceнтябрь 1995,
Прaгa




ПОЛТИННИК НА ХАЛЯВУ


Июнь в этом году в меру холодный, почти такой, какой был дома, где висело над городом белое ночное небо и запах сирени стоял в открытом окне и у окна можно было читать и я читал Гёльдерлина, «Человек – это бог, как только он стал Человеком» и прочие заклинания, спасавшие меня от ползания перед жизнью на брюхе, но я все равно ползал, потому что никогда не было сил подняться и встать и стоять, легче было ползать, удобней, безопасней, отец так и говорил всегда, «не высовывайся», а я все равно высовывался, полз, полз, а потом раз и высунулся, и снова, раз и высунулся, и кончилось все это тем, что теперь, накануне славного юбилея, я сижу не дома и за окном не пахнет сиренью и ночь не белая, а черная и холодная и чужая, и в ней пусто и во мне пусто, и все это потому, что я никогда не мог подняться и встать и стоять, а только высовывался, а тот, кто только высовывается, да еще когда его не просят, тот, известное дело, сразу получает по первое число и по второе и по все следующие, сколько их там есть, числа, пока или окончательно не превратиться в пресмыкающееся или чудом не унесет ноги, которые я все-таки унес, но встать все равно не получилось, а жаль, потому что всю жизнь хотелось встать и стоять с гордо поднятой головой, а отец говорил, «ненавижу это выражение – он шел по жизни с гордо поднятой головой, – тот, кто с такой головой ходит, ходит, как правило, по трупам, а потом и сам падает как труп и все от того, что не смотрел под ноги, а шел, понимаешь, задрав голову, нет», говорил отец, «таких людей я не люблю, не хочу», говорил отец, «чтобы мой сын был таким человеком», я и не стал, вообще никаким человеком я, видно, не стал, и все, что мне теперь остается, это сидеть в ночь перед славным юбилеем, глазеть в пустые зрачки глупой машины, где отражаюсь лишь я сам, и жаловаться, пуская сопли, что вот, мол, за отсутствием белых ночей и запаха сирени намечается и полное отсутствие всяческой жизни, потому что какая же на чужбине может быть жизнь, кроме посмертной, прямо по теории доктора Муди, по мудацкой его теории, вот только никаким туннелем я не проходил и ангелы меня не провожали и не вводили в светлое место пред очи Высшего Существа, излучающие сплошное благо, в котором каждая живая душа растворяется как сахар в горячем чае, и я все не могу раствориться, все торчу в этой жизни как пятый угол, если угол вообще может торчать, но есть же такая поговорка, «стукаться обо все углы», значит имеются в виду только те углы, которые торчат наружу, а не вваливаются внутрь, вот к таким, наружу торчащим, я и отношусь, жизнь об меня все время стукается и меня оббивает, вся моя штукатурка уже осыпалась и вываливаются понемногу кирпичи, но я все еще торчу и буду, видно, торчать до последнего и окончательного землетрясения, которое, впрочем, может произойти каждую минуту, сегодня ночью, например, я бы не удивился, я, может быть, именно этого и хочу, окончательного землетрясения, как в том году в Армении, когда погибло сорок тысяч человек и гробы привозили вертолетами из России и сваливали на стадионах, но их все равно не хватало, стадионов и гробов, потому что земля стояла дыбом и все тряслась и тряслась, а армяне жаловались Горбачеву, что их понемногу уничтожают, в Сумгаите и в Нагорном Карабахе, что все это похоже уже на геноцид, а Горбачев сказал, «выбирайте слова, товарищи, вы знаете, что значит слово "геноцид"»? не знаете, а раз не знаете, то и не употребляйте это слово, потому что в Советском Союзе геноцида нет, не было и не может быть, а есть отдельные хулиганские недоразумения по взаимной глупости» и армяне ушли, рыдая в карман и в карман матерясь и держа там фиги, и их продолжали убивать и из России им все слали гробы, а они боялись, что землетрясение разрушит атомную станцию на Севане и тогда уже и убивать будет некого и некому, потому что ничего не останется ни от Армении, ни от Азербайджана, да и от Турции тоже, и я подозреваю, что именно этого Горбачев втайне и хотел, потому что когда есть столько народов, то очень много возникает разных проблем, а если нет народа, нет и проблемы, и в этом он пошел чуть дальше Иосифа Виссарионыча и в конечном счете решил все эти проблемы, перенеся землетрясение на весь Союз в целом, но это все равно не помогло, просто гробов стало требоваться еще больше и в разных местах, и когда все окончательно развалилось, оказалось, что армянское трясение земли было только первым толчком, но мы-то с Марией знали это с самого начала и ничему не удивлялись и унесли ноги и очутились в стране, где землетрясений вообще не бывает, потому что эта страна лежит в местах с утихшей деятельностью земной коры и вообще с утихшей деятельностью, а таковая отмечается только у неживых объектов, у неодушевленных, то есть, так что напрасно я теперь жалуюсь, что ночь пуста и не пахнет сиренью, хотя на дворе благословенный июнь, месяц Близнецов, переходящих в Раков, и пани Негович, с которой мы вместе работаем в Славянской библиотеке, пани Негович, принципиально отвергающая чешское окончание в своей фамилии, окончание «-ова», дающее неодушевленному иностранному предмету одушевленный женский род чешского вида, пани Негович, которую поэтому все, кто ее не знают, принимают за пана Неговича, чешского мужчину, а это на самом деле красавица гречанка, живущая в Черногории, но родившаяся в Моравии и теперь играющая роль почти мусульманской беженки, хотя и может в любую минуту вернуться в свой дом в Цетинье под горой Ловчен, высота над уровнем моря 1600 метров, а до уровня моря всего 25 километров, на собственной машине для пани Негович это раз плюнуть, она и плюет каждое лето, проводя отпуск дома, на побережье Адриатики, которая на самом деле не Адриатика, а Ядран, так вот я и говорю, что пани Негович, говорящая на всех возможных языках и говорящая и говорящая, говорит мне, что я Рак, потому что чересчур чувствительный и впечатлительный, и все воспринимаю слишком лично, и все со мной ясно и понятно, а я терпеть не могу, когда на меня навешивают ярлыки, когда меня высчитывают и классифицируют и прикалывают к стенке как бабочку на булавке, и я говорю, нет, мол, не Рак я, а Близнец, и дома, там, где сейчас белые ночи и сирень за окном, меня всегда воспринимали как Близнеца, то есть как человека, подающего надежды, но ничего не доводящего до конца, и так оно и было, но пани Негович меня не слушает, она уже все давно про меня решила и нет мне теперь пути назад и вообще никуда больше мне нет пути, потому что, если женщина для себя определит ваше местонахождение во Вселенной, то так тому и быть и напрасны вопли и скрежет зубовный, вы определены и приколоты и не трепыхайтесь, чтобы лишний раз не мучиться, ерзая на булавке, я уже и не трепыхаюсь, я вообще уже давно не трепыхаюсь, Мария мне и говорит сегодня, «ты», говорит, «так изменился, милый, ты у меня стал такой, как это сказать, ну, несущий крест, что ли», говорит Мария, вот тут я сильно сомневаюсь, можно ли сравнивать булавку с крестом, хотя в общем-то неважно, на чем ты распят, если ты и вправду распят, тут мне, конечно, приходит в голову последний анекдот о «новых русских», как один «новый русский» покупает крест в ювелирном магазине и просит самый золотой и тяжелый и самый большой, и продавец ему, указывая на тот, который на стене, «такого, спрашивает, «размера?» и «новый русский» говорит, «во», говорит, «это самое то! Беру», говорит, «такой же, только без гимнаста», так вот, насчет гимнаста, мы с Ним общаемся каждое утро, то есть я прошу и обещаю, а Он молчит, такое у нас общение, Он на кресте, я на булавке, Он говорит, «авва», говорит, «отче, да минует меня чаша сия», а я на это не рассчитываю, знаю, что не минует и не надеюсь и не люблю и не верю, но все равно каждое утро обещаю и прошу и, может быть, только поэтому все еще жив, но для чего жив, этого понять не могу, а гимнаст молчит, а Мария говорит, что я несу крест, может, я его и несу, да только куда? на Голгофу? на Лобное место? но я на этом месте давно и дальше уж некуда, а я все иду, все несу, я все бегу бегу бегу бегу бегу по гаревой дорожке, я все бегу, топчу, а, может, мне сейчас вот гулять хочется у Юрьева Тимошки, а я все бегу и завтра прибегаю на пятидесятый круг, а гвинеец Сэм Брук меня обошел на целый круг, тоже мне, называется друг, нужен мне такой друг, а ночь пустая, чужая и черная и не пахнет сиренью, сирень здесь уже отцвела и отпахла, в другое время, в чужое время, и друзья молчат и я молчу, и не надеюсь и не верю, и все во мне болит, и эта боль бесконечна и вот и дождь, наконец, пошел за окном, хоть какое-то проявление одушевленной жизни и вот я уже одушевился, дождь на меня действует как блюз вдвоем в темной комнате, все громче и громче он журчит по стене, ах Боже, как я устал, голова кружится и тошнит, так уже было три месяца назад, когда я упал в ванной и меня отвезли в больницу, а из больницы я сбежал, потому что не надеялся и не верил, и теперь я жду, в какой момент все это повторится, давно уже я готов ибо, как говорил Гамлет в переводе Пастернака, «готовность – это всё», thе rеаdinеss is аll, потому что «дальше – тишина», thе rеst is silеnсе, и меня успокаивает только то, что я далеко не первый, далеко далеко не первый, это всегда успокаивает, хотя умираешь все равно в одиночку, об этом хорошо сказал Антон Палыч, «как», сказал он, «в жизни я был один, так и в гробу я буду лежать один», хотя Антона Палыча я не люблю, не нравятся мне его отношения с Исааком Ильичем, тут я привередлив, тут я и Федор Михалыча бы вызвал на Страшный Суд, суд справедливый и непредвзятый и нелицеприятный, но только бесполезно все это, потому что все повторяется бесконечно и никто из человеков сих на уроках истории не учится, такое впечатление, что все в этот момент смываются из класса покурить в сортире и так поколение за поколением, никто никого не слушает, все талдычат свое и это свое оказывается почему-то всеобщим, банальным, уныло-средним и статистически настолько нудным, что не хочется об этом и вспоминать лишний раз, я бы и не вспоминал, если бы в сегодняшней газете Mlаdá frоntа не наткнулся на историю о том, как в Краловоградецком крае чешские вьюноши пытались выкинуть из поезда цыганских детей, а краловоградецкий судья заявил, что никакого расистского умысла в этом не усматривает, ибо все мы одной расы, индоевропейской, цыгане и чехи и, стало быть, не может между нами происходить никаких расовых недоразумений, а недоразумения только хулиганские по взаимной глупости, то есть сплошное мальчишество, а полицейский в городе Писке, где проходил суд над бритоголовыми, которые загнали в реку цыгана Тибора Даниэля и не пускали его на берег, пока он не утонул, этот полицейский чин тоже сказал, что все это не более, чем мальчишество, поскольку не можем же мы топить людей только потому, что они другой расы, когда мы все одной расы, неандертальской, забыл он, правда, добавить, и еще меня очень интересует, где этот краловоградецкий судья, этот непревзойденный этнолог и антрополог и гуманист и поэт выискал индоевропейскую расу, я, например, о такой никогда не слышал, а слышал только об индоевропейских языках, но на индоевропейских языках говорят и негры в обеих Америках, так что мы, в общем-то и с неграми одной расы, я уж не говорю о евреях, никакого антисемитизма нет и быть не может, поскольку все европейские евреи говорят на индоевропейских языках, а вот те, которые говорят на иврите, им лучше оставаться там, где они на этом языке говорят, короче, всех этих фашистских недорослей пожурили по-отечески да и пустили домой, но мне хотелось бы знать, есть ли у этого краловоградецкого судьи дети и если есть, ездят ли они в поезде, и если ездят, я бы сел в тот поезд, и сказал бы им, «а ну-ка прыгайте, грязные белые свиньи, мало мы вас, чехов, выкидывали из поездов, Гитлер был к вам слишком добрый и в 68 году мало мы вас передавили танками, свинское чешское отродье, недочеловеки, унтерменьши, славянское дерьмо, а ну вон из нашего европейского поезда!» и мне было бы потом очень интересно, как бы этот краловоградецкий судья квалифицировал мой поступок, нашел бы он в нем расистский умысел или только невинное и незрелое мальчишество, но что бы он там ни нашел, дети его на всю жизнь все равно бы это запомнили и до самой смерти знали бы, что суть недочеловеки, унтерменьши, и не потому, что глупы или некрасивы или там плохо одеты, а просто потому, что родились чехами в стране, где чехов не любят и выкидывают из поездов на полном ходу, и этого вполне достаточно, родится белым славянским чехом, чтобы оказаться в газовой камере, этого вполне вполне достаточно, и никакого расизма, потому что мы все ведь принадлежим к «индоевропейской» расе, но одни к ней почему-то принадлежат больше, а другие меньше, а почему это так, на этот вопрос краловоградецкий судья наверняка не ответит, потому что когда этот предмет проходили в школе, он смылся в сортир покурить, а если бы не смылся, то и не стал бы судьей, не окончил бы юридический факультет Карлова университета, старейшего университета Средней Европы, и не сеял бы среди своих сограждан белого цвета кожи разумное, доброе и вечное, а мучился бы, как я сейчас мучаюсь, от зуда, от зуда поехать в Градец Кралове и пристрелить тамошнего судью как бешеного пса, но нет, не поеду, потому что все это бесполезно, потому что имя им легион, потому что нет незаменимых негодяев, а есть только незаменимые люди, но людей так мало, так мало людей, ставших из неандертальцев хомо сапиенсами, что их почти и не видно, и никакой Диоген с фонарем никого не найдет, даже если вместо фонаря будет ходить с лазерным прожектором на фотонной тяге, а дождь уже превратился в ливень и стучит, и рокочет по карнизу, и журчит за стеной, и все спят, один я бодрствую, как говорил поэт, «кто-то один должен же бодрствовать», потому что смерть придет «и у смерти будет твое лицо», лицо судьи из Градца Кралове и полицейского из города Писка, а когда мне было шестнадцать лет, я ехал на электричке из Ленинграда в Комарово и стоял на площадке и курил и пять мужиков, стоявших на площадке и тоже куривших, стали выкидывать меня из этой электрички на полном ходу, где-то на перегоне между Левашовым и Белоостровом, один схватил меня сзади за штаны и поднял и поволок к открытой двери, тогда двери в электричках еще не были автоматическими, а остальные кричали, «а вот слабо тебе, слабо!» а он говорил, «ни хера», говорил, «преодолеем», и успешно преодолевал в себе человеческие остатки и я уже висел снаружи, хватаясь за поручень, но тут явился невесть откуда шестой мужик, читавший до этого в углу газету, и заорал, «да вы что, мужики!» а тот, который вынимал меня из электрички, тот возмутился и заорал возмущенно, «да тебе что, жида жалко?», но в этот момент ослабил хватку и я вполз обратно на карачках, кое-как, все еще с сигаретой, прилипшей к губе, и пока мужики выясняли друг с другом свое отношение к жидам, я вполз в вагон, и там было много других неандертальцев, которые, хотя без всякого одобрения на меня глядели, но все же не вмешивались, и я уполз по проходу в следующий вагон, где меня уже никто не знал как жида, которого только что хотела покарать рука подлинного представителя индоевропейской расы и так я в тот раз остался жив, а, может, и не остался, не знаю, не мне судить, и вот прошло 34 года и я читаю об этом сегодня в чешской газете и вижу, что разница только в том, что в ленинградских газетах об этом ничего не писали и мужика того никто не судил, вот это и есть самое большое достижение здешней демократии, что все-таки судят и пишут, и, может, еще через тысячу лет, глядишь и осудят, только тем детям цыганским от этого все равно ни жарко ни холодно, все уже произошло, все уже случилось и жить им с этим теперь всю жизнь, как и я с этим всю жизнь живу, раз и навсегда выброшенный на полном ходу из электрички на перегоне между Левашевым и Белоостровом, а перегон этот самый длинный на всем пути из Ленинграда в Комарово, потому что когда-то это был последний перегон перед российско-финской границей, и электричка там летит, не замедляя хода, очень долго, целых пятнадцать минут, а за пятнадцать минут сколько раз можно решить окончательно вопрос недочеловеков, это пусть другие считают, я уже давно посчитал, прошло 34 года и теперь я бы и сам, добровольно, по собственной, то есть, воле, из той электрички выпрыгнул, но за стеной спит Мария, и не хочется мне ее оставлять в этом мире совсем одну, потому что человеку очень плохо, когда он совсем один, особенно ему плохо среди беззаботных неандертальцев, которых становится все больше и больше, уже все поезда ими переполнены и школы, и магазины, и кинотеатры, и, главное, детские сады и песочницы, и, соответственно, парламенты и сенаты и конгрессы и думы и национальные собрания и прочие великие и малые хуралы, а Мария спит за стенкой и надеется во сне, что когда встанет утром, то будет не одна, а со мной, который то ли остался все-таки жив, то ли давно выкинут на полном ходу, время покажет, как говорят мудрые неандертальцы, но только времени уже нет, с гулькин хвост осталось этого времени, сходить в сортир и спустить за собой воду, вот, собственно, и все, что делает с этим временем человек и что делает с человеком время, но эти ассоциации у меня явились, наверное, от дождя, который все журчит и журчит за стеной, словно все небо и вся невидимая в темноте Прага превратились в огромную и бесконечную канализационную трубу, уходящую в океан вечности, где, как известно, времени уже нет, где живет гимнаст, сошедший с креста, чтобы «новому русскому» можно было этот крест все-таки купить, вот истинно христианский поступок, «и если у брата твоего нет рубашки, то отдай ему свою», ту самую, которая ближе всего к телу, и хоть я распят всего лишь на булавке, как обычная бабочка-капустница, я тоже стараюсь изо всех сил, вот, я остаюсь с Марией, и когда она бежит одно поприще, я бегу с ней два, по гаревой дорожке, хотя мне, может, хочется гулять у Юрьева Тимошки, а голова все кружится и кружится, и ночь бесконечна и дождь и этот бег и сил моих больше нет, нет у меня сил выносить все это, но надо, Федя, надо и с этим мне надо идти к Марии за стенку, но не могу я туда идти, уехать я хочу из этого города, уехать из этой страны, уехать и никогда не возвращаться, потому что возвращаться мне некуда, нет такого места на этой планете, куда бы я хотел вернуться, чтобы жить, хотя вернуться и можно, а Мария это не место, Мария это человек, и к человеку, в отличие от страны, вернуться нельзя, если уж однажды ты от него навсегда уехал, а от Марии я уехал в той комаровской электричке на том приграничном перегоне и назад мне уже не вернуться, не вернуться мне к Марии за стенку и не заснуть, не заснуть и не видеть сны, но надо все-таки пойти и лечь, чтобы Мария, когда проснется перед рассветом, удостоверилась, что она все еще не одна.
А утром, когда я встал, мне уже было пятьдесят.

20.6.1997
Прага

Купить в интернет-магазинах: