Гарбер М.

Каждый в своем раю: Стихотворения. – М.: Водолей, 2015. – 160 с.

ISBN 978–5–91763–253–7

Марина Гарбер – поэт, эссеист. Родилась в Киеве, Украина. Эмигрировала в 1989 году. Жила в США и Европе. Магистр искусств, выпускница факультета иностранных языков и литературы Денверского университета (University of Denver, Colorado, USA). Преподаватель английского, итальянского и русского языков. Автор трех поэтических сборников: «Дом дождя» («Побережье», Филадельфия, 1995), «Час одиночества» («Побережье», Филадельфия, 1999), «Между тобой и морем» («Новый журнал», Нью-Йорк, 2008). Живет в Люксембурге.





* * *

Человек без прошлого лежит на спине,
Веки опущены, взгляд – вовне:
Позывное мигание в потолок.
Сверху-снизу – небесный, морской ли бог? –
Как пятно на карте, нераспознаваем.
Человек – это остров – необитаем.

Человек без любви шевелит рукой,
А под ней река говорит с рекой,
Обжигает ладонь меловой песок,
На рассветном небе горит восток,
Но и тот исчезнет в завесе туч.
Человек – это зверь – живуч.

Человек без будущего зажигает маяк,
Никого вокруг, чтоб сказать, дурак,
Твой огонь не разбудит того, кто спит,
Потолок над тобой – монолит, гранит,
И стучать в него, что воду толочь,
Человек потерянный, бестолочь.

Человек плывет мимо белых врат,
Окаянный остров, треклят, заклят,
Жжет последний уголь и керосин
Под морской баюкающий клавесин,
Прикрывает последний клочок спиной.
Человек – это суша, Ной!

Человек без имени плывет налегке,
Только мысль о потопленном материке
Прожигает от головы до ступни,
Только чайки клекочут над ним: распни!
Но некого ни распять, ни обнять.
Человек – это пустая пядь.

Человек вне времени, посмотри,
Сколько мертвой зелени вне земли:
Прорастают водоросли сквозь грудь,
В глотке илова вызревает муть,
Пресноватая в жилах течет вода –
Человек, гореть тебе от стыда!

Человек без корней ощущает спиной
Иллюзорную близость с былой страной,
Что, однажды сгинув, не родилась,
У ворот осела, стопталась в грязь…
Но не гаснет огненный окоем –
Человек – этот свет в проем.


* * *

На огромной карте, как волос, она тонка:
Моя родина – это изогнутая река,
Я живу на ее натянутой тетиве,
В своевольном русле, негреющем рукаве.

А по швам пролегает глинистый известняк,
Золотой песок, оседая под ним, обмяк,
Не летают птицы, темно, и который год
Ничего живого вдоль берега не растет.

Надо мной роятся розовые мальки,
Их сачками черпали бравые рыбаки,
Но однажды лодка дала роковую течь,
И с тех пор затихла в округе живая речь.

Это раньше, раньше впадала река туда,
Где от рыбьей крови соленой была вода,
И двоилось небо, и плавила бирюза
Два огромных солнца – как рыбьи мои глаза.

Я живу на самой отчаянной глубине,
Даже редкий камень не долетит ко мне,
А беззвучно канет в подземных ее путях,
В темноте излучин, протершихся на локтях.

Обо мне не знает ни мель, ни сама река –
О пустых потугах шершавого плавника
Дотянуться, сгинуть, доплыть до такого дна,
Где в пробитой лодке морская звезда видна.


* * *

Не всё ль равно, как город назовешь –
Немецким бургом или русским градом?
Убрали урожай, пожали рожь,
Но хлеб – не хлеб, и дом – не дом, а пра́дом.

Назавтра окольцуется зимой,
Застынет, вещь в себе, подобьем льдины,
И ворон, позабыв, что – за спиной,
От кромки пробежит до середины.

Зима, где купола и ни кола,
Жизнь умещает в скважине замочной,
Жизнь – два забытых за спиной крыла –
В лед – траурным контрастом ненарочным.

Нечаянным... Теперь и места нет!
Не чаяли, а вот – мука́ и перья
Летят к земле, что мотыльки на свет,
Что жизнь – в себя – за стиснутою дверью.

Не всё ль равно, как назовешь свой дом,
Страну, погост – каким прельстишься дымом,
Когда поймешь, что суть не в нем, а в том,
Что вороном прикинулось бескрылым.

Застынет тень на том конце реки,
Ей по весне – скукожиться и стаять.
И тянут крылья снегомотыльки,
Короткие и легкие, как память.


* * *

Нынче ветер жесток и остер,
многокрыло январское вече –
на перроне шумит контролер,
по-над взлетной бушует диспетчер.

Нынче небо до самых краев
наполняется липкой водицей,
безбилетно шумит воронье,
расправляет крыла проводница.

Пропетляет впотьмах колея
да скукожатся рельсы косые,
век учись – «оставаться нельзя
улетать» – проставлять запятые.

Каждой птице положен приют
и покой наднебесного сорта,
а потом обещают салют
над просторами аэропорта.

Завтра новый взойдет сердолик,
полумесяц, всплывающий в кадке.
Что же медлит суровый старик
в на глаза нахлобученной шапке?

Он застыл посреди мелюзги
в неподвижно стоической позе –
то ли сердце ушло в сапоги,
то ли окаменел на морозе.

Старец Время стоит у дверей,
как захид, погруженный в аскезу,
чтоб последний из всех снегирей
до конца досвистел Марсельезу.


* * *

Войну и мир звонят колокола,
Поспешна месса, не саднят колени,
В прикрытии бетона и стекла
Сгущаются, выстраиваясь, тени.
Стремительные сборы, марш-бросок,
В чугунном рту дрожит язык не вещий,
А память – как солдатский вещмешок,
Куда простые складывают вещи.

Прошелестев травой по тишине,
Пройдут солдаты пыльными дворами,
Оставив миру мир, войну войне,
А там и травокос не за горами:
Прожженный воздух, жаркая постель,
Горит металл под раскаленным локтем,
Как эта надземная акварель,
Намеренно изгвазданная дегтем.

И женщину, одетую легко,
Качает ветер, ухватив за бедра,
Чтоб пенилось парное молоко,
Стекая в оцинкованные ведра.
Мы вспомним, как прощались у огня,
Как лес пылал, глазастый филин окал,
И липкая от пота пятерня
С трудом смывалась с запотевших стекол.


НОВОБРАНЕЦ

А у нас еще светло в ноябре,
Световую отпустили струну,
Чтобы мальчики в соседнем дворе
В настоящую играли войну.

Чтобы птица, устремляясь на юг,
Каменела, словно крест на весу,
Чтобы чашки выпадали из рук
От внезапной канонады в лесу.

Разбегутся кто куда муравьи,
Их настигнет грозовой камнепад.
Для романтиков – война без любви,
Что без вишни приусадебный сад.

И куда бы пьяный ветер ни дул,
У канавы, на пологом краю
Новобранец различает сквозь гул
Медсестринское глухое «люблю».

Тщетно мама зазывает домой,
За решетку в глинобитном торце,
Там, под вишнею, лежит рядовой –
Брызги сока на счастливом лице.


* * *

Напомни мне, в каком-таком аду
К ним прилетали сказочные птицы,
И ангелы играли в чехарду,
Неразговорчивы и бледнолицы?

Им нравилась серьезная игра
По правилам вольера: детки в клетке,
Но дворник выметает со двора
Не пригодившиеся для растопки щепки.

Ты ненавидишь слово «ад», но мне
В нем слышится детсадовское что-то:
Игра в войну, и в ней, как на войне,
В нас яблоки летят из пулемета.

Покуда саблевидная трава
Растет из-под строительной щебенки,
В песочнице волчок или юла
Буравят ямки, выемки, воронки.

И сахарное сыпется драже
На эти головы, на эту долю пташью,
Как будто на последнем этаже
Художник зерна выпачкал гуашью.

Здесь, на девятом огненном витке
Не ухватиться и не упереться,
Скользить по пламени – так дети на катке
Играют в олимпийских конькобежцев.

Им остается втиснуть в эту клеть
Царапины, коленки, плети ивы…
Они еще не знают слова «смерть»,
И всё еще непоправимо живы.


* * *

Фонарный луч – след от пореза, звезды серьга,
Ночное мягкое железо – медь и фольга.

Стоит солдатик безъязыкий, такой как все –
Меч оловянный, пятна, блики, глаза в росе.

Орнамент каверзен и тонок: крапь, бирюза,
И завороженный ребенок – во все глаза.

Смотри, пока не оторвали от красоты!
Ты вылит из такой же стали – и ты, и ты.

Пока поблескивают ножны в ночной реке,
Держи прообраз осторожно в своей руке.

А у него (ах, у него ли?) – лес за спиной,
И горлом олово – от боли – волной, волной.

Миниатюрен и зеркален щит из фольги,
Из мастерских и наковален таких – полки.

Под тесаком и молоточком – нектар, пыльца,
Сверкают пуговки, цепочки и пот лица.

Поляжет в выправке и стати отряд и полк…
Да новых вылепит ваятель – он знает толк.


ДЕВОЧКА НА МОСТУ

На мосту стоит девочка, еще молодая, уже старуха,
ноготки, каблучки, колечко продето в ухо,
ветер ее покачивает, словно лодчонку,
теребит рукава, парусиновую юбчонку.
У нее под ногами – застывшая кровь цемента,
под бетоном – автомобилей цветная лента,
выхлопные метафоры: жизнь – скоростная трасса
цвета лобового стекла, неживой пластмассы,
запаха коньяка и воды из Кельна,
интонаций без вариаций – от «смирно» к «вольно»,
там живут на святой воде, ячмене и яде,
уплотняют ряды, равняясь, как на параде,
рассчитываются по одному, поднимают флаги –
лоскуты невоспламеняющейся бумаги,
справа кричат «война», воздвигают стены,
из картона, соломы, льна, полиэтилена,
а слева ложатся спать, покрывают мили,
смотрят сны про то, как мы победили.

У старушки-девочки дрянью полны карманы:
горсть таблеток, мелочь, нечищеные каштаны,
пузырек с настойкой, ключи, нашатырь и вата,
письмецо без марки и даже без адресата.
А вокруг нее пританцовывает, резвится ветер,
говорит, и тебе есть место на этом свете –
для родного хлева, гнезда, своего насеста,
а она стоит на мосту – и ни шагу с места.
Он поет, что рассеет воздух копченый, мглистый,
что внизу заждались священники и туристы,
наготове линзы, камеры, фотовспышки,
накладные ресницы и выбритые подмышки.
Озирается, осыпается, ветру верит,
ищет дверь в стене – где еще могут быть двери?
Ну, глоток, ну шажок, ну рывок, остальное – титры:
поскользнется ли, обернется ли, долетит ли?
И она растворяется в теплом, густом тумане,
рассыпая по ветру скарб из дыры в кармане.


* * *

В канцелярии той аскетично и небогато,
На столе – молоко, гладкокожая курага,
Там не могут решить, то ли брату пойти на брата,
То ли другу обнять искуснейшего врага.

А над белыми спинами – створчатое оконце,
В нем, что южное море, взволнованно, горячо
Занимается день и вдоль рамы сочится солнце
На лебяжье крыло да на ангельское плечо.

Это райская четкость: без скорлупы орешек,
Молоко без осадка раскрошенного стекла,
Это жест, уводящий ферзя от бессчетных пешек,
Невеликое зло – от большого, как горе, зла.

Легкокрыло замрет над неспешной вечерей стая,
Скоро кончится свет и во сне покорится днесь.
Всё давно решено, помолчи теперь, выбирая,
Кто из них протрубит в полутьму неблагую весть.

Застывает река, леденеют края излуки,
Даже вечная Припять покроется льдом к утру.
Это яблочный сбор, и бессильно роняют руки
Посеребренных яблок лучистую кожуру.  

Купить в интернет-магазинах: