Камовникова Н.

Тысяча миль моря: Роман. – М.: Водолей, 2015. – 384 с.

ISBN 978–5–91763–245–2

Наталья Камовникова – писатель, переводчик, филолог. Живет в Санкт-Петербурге; преподает лингвистику и иностранные языки в одном из вузов.
«Тысяча миль моря» – роман о любви, дружбе и служении своему призванию. Это история борьбы с ленью и страхом, которая разворачивается одновременно на острове в Карибском море, в Лондоне и в далеком холодном городе, который каждый читатель узнает по-своему. Но, под тропическим солнцем или в лондонской сутолоке, героям романа рано или поздно приходится честно посмотреть на то, кем они стали, и принять решение.

 

 

 

Now would I give a thousand furlongs of sea for an acre of barren ground.
Shakespeare

 

ПЛЯСКА СМЕРТИ

 

Я сижу у окна и напрасно теряю время. На моих коленях – неоконченное вязание, перепутанные красные нити, пронизанные тонкими спицами; я потеряла к ним интерес. Это занятие продолжается уже много недель: каждое утро я возвращаюсь к нему, но когда­то привычные движения пальцев вскоре становятся чужими, движение спиц замедляется, и я погружаюсь в полудрему. Полудрема, перерастающая в одеревенение, а затем в безразличие. Так, наверное, останавливается сердце.
По утрам мою постель заливают розовые лучи солнца. Я открываю глаза, и они на мгновение ослепляют меня своим сиянием. Это самый счастливый момент моего дня. Так было с самого детства. Я часто вспоминаю пробуждение в моем родном доме, в крошечной квартирке на окраине далекого, холодного города. Солнце лилось северным светом сквозь задернутые занавески и разыгрывало на них удивительный театр утренних теней. На тонкой зеленой ткани выступали контуры посаженных у окна яблонь – голые ветви, рано теряющие листву. А однажды в мой театр теней прилетел дрозд. Я видела его очертания: темные острые крылья, беспокойное движение головы, приоткрытый в утренней песне клюв. Словно под увеличительным стеклом, тень его была огромной, будто и не дрозд вовсе, а некая диковинная птица. Я так и не увидела его самого, только тень певчей птицы осталась в моей памяти. Тень птицы. Это я сейчас. Я – тень.
Розовые лучи тропического солнца разливаются по моей спальне. Распахиваю окно, и мне бьет в лицо соленый запах теплого моря. Рыбачьи лодки еще не вернулись, но вдалеке я вижу парус. Я встаю босыми ногами на самый край подоконника, так, чтобы казалось, что я парю в воздухе, и смотрю на медленно увеличивающееся в размерах белое, туго натянутое полотнище. Наверное, было бы просто: один шаг – и я лечу туда, где море, над которым низко парят сотни пеликанов, где рыбаки поднимают сети, где ветер пробирает до дрожи. Опускаю глаза: под моими ногами – бугенвиллия и розы, заботливо посаженные садовником Пьером. Пьер уже в саду, он сидит на маленькой лавочке возле розового куста и разговаривает с ним. Это его ежедневный ритуал, в который он свято верит и который неуклонно выполняет в любую погоду. Пьер поднимает голову и замечает меня, стоящую на подоконнике. Он срывает нелепую оранжевую панаму со своей кудрявой головы и, размахивая ею в воздухе и улыбаясь когда­то белозубой улыбкой, кричит: «Доброе утро, миссис Стэнли!» Я машу ему, и он улыбается еще шире, обнимая рукой лиловый куст бугенвиллии. Он будет весело приветствовать меня до тех пор, пока я не исчезну в окне, поэтому я бросаю ему прощальный взмах рукой, спрыгиваю с подоконника в комнату и начинаю кружиться по спальне, напевая тихонько старый вальс. Раздва­три, раз­два­три. Эту мелодию всегда любила моя мама; иногда по утрам мы с братом тихонько подкрадывались к кухонной двери, чтобы незамеченными понаблюдать, как мама танцует по кухне под звуки настроенного на музыкальную волну радио. Раздва­три, раз­два­три.
Раздается вежливый стук, дверь медленно приоткрывается, и в комнату заходит Джеймс. Мой муж, Джеймс Морган Стэнли. На нем темно­синий халат с красивой окантовкой золотой нитью. Джеймс уже принял душ, его волосы еще не высохли, и он близоруко смотрит на меня поверх очков в тонкой дорогой оправе. В его руке чашка кофе, а из кармана халата по обыкновению торчит утренняя газета. Джеймс всегда просыпается раньше меня и бродит по дому с чашкой кофе, то и дело разворачивая газету и беспокойно проглядывая биржевые колонки.
– Проснулась, светлячок? Уже кружишься? Ты прекрасна, как никогда. Боже мой, ты совсем не меняешься. У тебя лицо, как у подростка.
Его глаза светятся. Он подходит ко мне и целует мои щеки.
– Потанцуй со мной, – просит он. Я кладу руки ему на плечи, и он пытается закружить меня в вальсе, но путается в полах длинного халата. Он смущенно улыбается: танцевать он так толком и не научился, хотя и очень пытался после нашего знакомства.
– Ты выпьешь со мной кофе? – спрашивает он. – Мне скоро нужно убегать. Эти колебания цен на нефть совершенно меня замучили. Я в юности наивно полагал, что производство рома зависит исключительно от урожайности сахарного тростника. Эх, молодость­молодость.
Мы пьем кофе на застекленной террасе. Все ее окна распахнуты настежь, и ветви пальм почти касаются накрытого стола. Белоснежные фарфоровые чашки чуть слышно позвякивают о блюдца на ветру. Джеймс рассказывает мне о прибывшем на остров с официальным визитом губернаторе Алабамы. Я слушаю рассеянно. Зачем губернатору на остров? В Алабаме, наверное, полно дел. Впрочем, дела иногда надоедают, вот он и приехал вроде как с официальным визитом, а на самом деле ему хочется увидеть зеленое море, белые полосы коралловых рифов, кокосовые пальмы – все то, чего в Алабаме нет и быть не может. Но Джеймсу я этого не говорю, он скажет, что я – женщина­кошка и ищу в людях дурное. А что дурного в том, что усталый губернатор хочет посидеть под пальмой? По­моему, это вполне объяснимо.
Я допиваю кофе и сквозь приоткрытую дверь смотрю, как перед зеркалом Джеймс уверенно завязывает узел модного галстука. Дорогой светло-серый костюм, до блеска начищенные туфли. Он видит мое отражение в зеркале и подмигивает ему.
– Мне пора, светлячок. Меня ждут шестнадцать человек в приемной на сундуке биржевых акций и бутылка рома на барреле нефти. Господи, почему я не могу остаться на весь день с тобой?
Я стою на балконе и смотрю, как Джеймс заводит машину. Он уже не помашет мне. Он уже мысленно в офисе, где никогда не умолкает телефон и где необъятная мисс Кейси с неподобающей для ее габаритов скоростью беспрестанно перемещается от двери к двери с огромной папкой бумаг. Машина Джеймса срывается с места и улетает прочь. Я машу ей вслед, еще некоторое время стою на балконе и затем ухожу в дом.
Переодевшись в белое летнее платье, я сажусь у окна и берусь за вязание. Красные петли сменяют одна другую, блестящие спицы чуть постукивают. Смотрю на свои руки и вдруг вспоминаю, как меня учили движению кисти в открытых позициях пасадобля. Я так давно уже не танцевала его, что, кажется, забыла не только движения, но и саму музыку. Питер бы расстроился, если бы узнал, до чего я тут дошла, хотя мою страсть к пасадоблю он никогда не разделял. Питер был страстным поклонником танго; порой казалось, что он не способен говорить ни о чем другом. Его жена Анна и сын Оле стойко переносили его увлечение и не возражали тому, что Пабло Верон – величайший танцор всех времен и народов. Когда Анна показала четырехлетнему Оле портрет Эйнштейна и спросила, кто это, Оле, истинный сын своего отца, не задумываясь, ответил: «Это – Пабло Верон».
Но этого уже нет. Никогда больше не будет. Движения моих пальцев замедляются. Красная нить путается и спадает мне на колени. В доме тихо, лишь часы неумолимо отстукивают минуты моей жизни. Красавица миссис Стэнли, жена преуспевающего бизнесмена, член благотворительного фонда, хозяйка самого большого и красивого дома на острове. До меня доносится шум волн и звон мачт возвратившихся рыбачьих лодок. Мои пальцы будто свинцовые, они уже не двигаются. Я медленно проваливаюсь в какую-то яму памяти, часы тикают все громче, и я падаю, падаю, падаю.

 

* * *

 

Резкий телефонный звонок выводит меня из оцепенения. Я нетвердо встаю на едва повинующиеся ноги. Красный клубок падает на пол и катится под комод. Телефон звонит настойчиво, вот уже пятый звонок, шестой.
– Алло, – говорю я в трубку, – алло, кто это?
– Здравствуй! – слышу я доносящийся издалека знакомый голос. – Подружка­сестричка, певчая птичка, мне в жизни не надо уже ничего, лишь голоса сладкого внять твоего.
– Даниэль! – кричу я в трубку. – Даниэль, братишка, как я рада!
– Рада? Какая отрада! – Даниэль с детства любит говорить стихами. – Послушай, снегирь, мне тут в голову пришла чудесная мысль. Я хочу на этот раз по-человечески отпраздновать свой день рождения. Домой слетать не получится, так что приглашаю тебя в Лондон – все в тот же белоснежный дом у Кенсингтонских садов. В Лондоне будет дождливо и прохладно, как ты любишь. Мы разожжем с тобой камин и будем пить чилийские вина. Я обещаю, что ни разу не включу Black Sabbath. Как тебе нравится моя идея?
– Идея замечательная, Даниэль. Но ты же знаешь… Я ведь совсем недавно летала к маме. На целых три недели. Джеймс очень тосковал. Какой, говорит, приличный муж будет терпеть, что жена дважды в год оставляет его на три недели. Он прав.
Даниэль не слушает.
– Нет, нет, снегирь, это было в прошлом году. Ведь сейчас январь – следующий год уже начался. Это у тебя там всегда лето. И в знак моей солидарности с Джеймсом я приглашаю тебя исключительно на две недели.
– Послушай меня, братик. Я не могу. Не сейчас. Лучше прилетай ты. Ты ведь любишь море и рыбок.
Брат резко умолкает и тяжело дышит в трубку.
– Снегирь, ты мне не нравишься, – говорит он наконец. – Ты ведь обожаешь путешествовать и бредишь Лондоном. Да и вообще, ты хоть помнишь там, на своем острове, сколько мне в этом году лет исполняется? Мне тридцать пять будет. Кошмар! Как у Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Каково, думаешь, праздновать день рождения одному, да еще и в лесу? Ты когда­нибудь пробовала?
Пробовала-пробовала, думаю я, в моем лесу сумерки длятся круглый год.
– Даниэль, не сердись. Я и вправду думаю, что Джеймс обидится. Он, конечно, меня отпустит, но это нечестно.
– Честно – нечестно. Нечестно – честно. Ой, снегирь, ты мне совсем не нравишься. Ты подумай, подумай хорошенько. Я тебе еще позвоню. Целую тебя. Арривидерчи.
Я долго стою и слушаю несущиеся из трубки гудки. В окнах блестит высоко парящее в небе тропическое солнце. Кладу трубку и протягиваю руки к солнцу, так, чтобы казалось, что оно лежит у меня на ладонях, и стою неподвижно, пока огненный диск не прячется за стоящее неподалеку дерево и на меня не падает тонкая полоска тьмы.

 

* * *

 

Солнце стоит в зените, и пляжи опустели до четырех часов дня. Я иду босиком по мокрому песку вдоль воды. Изумрудные волны тихо набегают на берег. Вдали зелень воды прорезана белой пенистой линией коралловых рифов, а за ней начинается сапфирная синь глубины. Я хорошо вижу, что на острове, окруженном зелеными волнами в миле от берега, как всегда, ни души. Этот необитаемый остров я считаю своим. Там живет огромный красно-зеленый попугай, охотно отзывающийся на данную ему мной кличку Бернардино. Когда я прихожу туда на каяке и привожу ему орешки, он всегда стремительно слетает ко мне откуда-то из поднебесья, но клюет неторопливо, демонстрируя тем высокое чувство птичьего самоуважения. Но сегодня орешков нет, и каяк брать не хочется. Я сбрасываю с себя платье и падаю на песок. Надо мною – лазурное небо, и только одно белое облачко висит над кокосовой пальмой. Моя рука едва касается лежащей тут же огромной морской раковины. Она изогнута, подобно рогу изобилия или горну морских сирен и тритонов, что украшают фонтан на центральной площади города, где я выросла. С моря дует легкий бриз, навевая мелкий белый песок на мою кожу. Я ощущаю песок на плечах, на груди, на шее, на лице, в волосах. Солнце припекает, и песок кажется жгучим, словно каминные угли.
Я поднимаюсь и вхожу в зеленую воду. Нагретая на солнце кожа немедленно покрывается мурашками, хотя море почти такое же теплое, как и воздух. Я стою неподвижно, и мое тело постепенно привыкает к воде. Мокрые пряди волос на моих плечах кажутся темными, а ведь они давно уже выгорели почти добела. Ноги отталкиваются от морского дна, и я начинаю плыть в сторону острова. Когда я приплыву, Бернардино, как всегда, усядется рядом и заворкует, поочередно наклоняя зеленую голову то вправо, то влево. При этом он всегда щелкает клювом и заглядывает мне в глаза: ну-ка, что вкусненького ты принесла мне сегодня? Но даже если он выясняет, что на сегодня ничего нет, он не куксится, а продолжает весело прыгать у моей ноги. А когда мне приходит пора возвращаться, он еще некоторое время летит за мной над морем, издает пронзительный крик и возвращается к себе в гнездо, скрытое где­то в пальмах от посторонних глаз.
Оборачиваюсь назад. Берег уже далеко, и мне уже не видно ни оставленного на песке платья, ни покачивающегося между пальмами гамака. Я переворачиваюсь на спину и лежу на волнах, глядя в небо. Белое облачко замерло на своем былом месте и висит, будто нарисованное. Метрах в двадцати от меня на воду стремительно спикировал пеликан. Ухватил какую-то рыбешку и вновь взмыл в небо. Я провожаю его взглядом, делаю взмах руками и продолжаю свой путь к острову. Справа от него пролегают рифы, уже отсюда четко видны пенные гребни. Мое раздумье длится недолго, и я поворачиваю вправо. Бернардино, дружище, тебе придется немножко подождать. Я вот только посмотрю рыбок – и сразу к тебе.
Делаю глубокий вдох и опускаю лицо в воду. Вот оно – подводное царство коралловых рифов. Прежде всего, видишь его стражей – полчища морских ежей, устроившихся на камнях. Длинные их иглы слегка покачиваются, словно пики сказочных воинов. «Попробуй, тронь, – говорят они. – Только попробуй задеть». – Я проплываю вперед, минуя морских охранников. У близлежащего камня снуют сотни ярко­желтых рыбок. Камня почти не видно, передо мной только беспокойный желтый ковер, блестящий на солнце. Солнце проникает сквозь воду, обжигая мне плечи. Я поднимаю голову, делаю еще один вдох и вновь ныряю.
Рядом с желтым безумием покачивается безразличный ко всему происходящему морской конек. Слева доносится характерный хруст – это рыба-попугай грызет коралловый риф. Причудливые сполохи окраса рыбы-попугая четко видны на рифах – небесно­голубой, нежно­розовый, лимонно­желтый. Я замираю над рифом и наблюдаю за происходящим. На дне я вижу раскинувшую руки тень самой себя: высокую и худощавую, с разметавшимися волосами. Мою тень внезапно пересекает синяя молния. Восхитительного кобальтового окраса рыба появилась, затмив своей красотой весь подводный свет. Я осторожно приближаюсь к ней. Тонкие синие плавники почти прозрачны, на них светятся золотые вкрапления, словно капли подводного дождя. Пугаясь моей тени, рыба кидается в сторону. Я поднимаюсь на поверхность, делаю резкий вдох и бросаюсь вслед за беглянкой. Рассмотреть бы ее получше. Надо же, какая юркая, так сразу ее не догонишь.
Пояс коралловых рифов остался позади, моя тень затерялась во внезапно провалившейся вниз глубине. Синяя рыбка продолжает свой путь, теперь ее очертания менее различимы на фоне уплотнившейся толщи воды. Влекомая невиданной силой, я следую за плывущим передо мной синим факелом, не думая ни о смысле, ни о цели преследования. Только бы не потерять ее из виду. Надо глотнуть немного воздуха, и вновь за ней.
Я поднимаю голову. Вокруг меня лежит необъятная синь. Белая пена рифов вздымается позади, мой остров лежит и того дальше, а от берега осталась лишь тоненькая зелено-желтая полоска. Как же это я заплыла так далеко? Я поворачиваю к берегу и плыву, однако замечаю, что совсем не двигаюсь с места. Удваиваю усилия – почти безрезультатно. Значит, я попала в струю подводного течения, вот меня и отнесло в такую даль. Неудивительно, что я ничего не заметила. Надо попытаться посильнее. Я бью руками и ногами изо всех сил. Движение есть, но скоро мышцы устанут, и меня снова снесет на прежнее место. Эх, были бы на ногах ласты. Но поздно вздыхать. Нельзя. Нельзя.
Мою спину обжигают солнечные лучи. Дышать становится тяжелее, к горлу подступает знакомая тошнота. Интересно, а рыбы и вправду едят человеческую плоть, или это все придумано в историях про пиратов? Жаль, что поблизости нет ни одного пиратского судна, даже самого захудалого. Морские разбойники точно бы вынули меня из воды, хотя бы для того, чтобы продать в ближайшем порту. Не раскисать, не раскисать. Риф уже почти рядом, за ним мелководье сияет спасительным изумрудом. Надо доплыть, но мускулы на спине уже не слушаются. Я переворачиваюсь на спину и, пытаясь избавиться от медленно сводящей тело судороги, бью руками и ногами изо всех сил. Облачко, приклеенное в центр неба, исчезло. Усталость накатывается на меня внезапно, веки закрываются сами собой. «Отдохни, – говорит мне незнакомый сладкий голос, – отдохни. Ты заслужила. Ты ведь так просила покоя, помнишь?» Я вновь переворачиваюсь в воде, стара­ясь не слушать неустанную мелодию голоса. Я смогу доплыть, если постараюсь. «Зачем тебе берег? – шепчет мне завораживающее нечто. – Зачем тебе все? Отдохни, ты устала, устала».
Я делаю машинальный взмах рукой, и невысокая волна бросает меня на что­то острое. Меня пронизывает жгучая боль, проникающая в каждую клеточку моего организма. Кажется, что тело медленно наполняется ядом, как от укуса гремучей змеи. Наверное, это морской еж, думаю я. Вторая волна швыряет меня на острые шипы снова, затем третья, четвертая; я почти пришпилена к пронизывающему все тело источнику неумолимой боли. Я пытаюсь выпрямиться в воде, открыть глаза. Сквозь мокрые ресницы я вижу отблеск солнечной дорожки на зеленой воде. «Пасадобль», – почему-то думаю я и теряю сознание.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Купить в интернет-магазинах: