Бестиарий любви в стихах, сочиненный автором, который предпочел остаться безымянным / Пер. со старофранц. Павла Рыжакова. – М.: Водолей, 2015. – 128 с. – (Пространство перевода).

ISBN 978–5–91763–240–7

Анонимная поэма ХIII века «Бестиарий любви в стихах» представляет собой своего рода рассуждение о природе любви; в ней материал средневековых бестиариев переосмысляется в куртуазном ключе.  В отличие от своего предшественника, «Бестиария любви» Ришара де Фурниваля, поэма не ограничивается пародией, но содержит также и выраженный лирический элемент. Ни на один из современных языков поэма ранее не переводилась. Предлагаемый перевод ставит своей целью познакомить русского читателя с этим своеобразным памятником средневековой литературы.




ОТ «ФИЗИОЛОГА»ДО «БЕСТИАРИЯ ЛЮБВИ В СТИХАХ»

 

Физиолóг

Основным источником средневековых бестиариев является «Физиолóг», сочинение на греческом языке, созданное во II-III веках нашей эры в Александрии. Греческий оригинал не сохранился, а самые ранние дошедшие до нас списки этого произведения – латинские переводы VIII века. «Физиолóг» состоит из 50 глав, в которых собраны сведения (зачастую, фантастические) о животных, птицах и минералах. За описанием свойств следует их аллегорическое истолкование в христианском ключе. Например, о Дятле мы читаем:

«Дятел – пестрая птица, живет она в горах, садится на кедры и стучит своим клювом. А где найдет мягкое дерево, там делает себе гнездо. Так и дьявол борется с людьми. И когда в ком-то найдет слабость и пренебрежение к молитвам, то войдет в него и угнездится. Если же в другом найдет крепость, то бежит от него».

Начиная с XII века латинские тексты «Физиолóга» стали переводиться на национальные (или, как их еще называют, «народные») языки Европы, в первую очередь на французский и английский. Материал «Физиолóга» дополнялся описаниями животных, заимствованными из других широко распространенных в ту эпоху авторитетных источников – сочинений как античных (Аристотеля, Плиния Старшего), так и средневековых (Исидора Севильского, Рабана Мавра) авторов. К книжным сведениям добавлялись также фольклорные материалы, а иногда даже рассуждения самих переводчиков. Так, в основном, формировались средневековые бестиарии на национальных языках – порой не совсем переводы, а скорее переложения старого материала.


Расцвет бестиариев

Вероятно, факт перехода с латыни, доступной немногим, на местные языки в какой-то мере объясняет последовавшее широкое распространение бестиариев. Число сохранившихся манускриптов указывает на огромную популярность этого жанра по всей Европе. Особенно плодотворной оказалась франкоязычная среда. В двадцатые годы XII века англо-нормандский монах Филипп из Таона создает первый французский перевод «Физиолóга», добавляя сведения почерпнутые из Священного Писания и «Этимологий» Исидора Севильского. Именно Филипп впервые вводит термин «бестиарий». В прологе, написанном на латыни, он пишет:

Liber est Bestiarius dicitur
Quia in primis de bestiis loquitur
Et secundario de avibus*

* Бестиарием называется книга, повествующая в первую очередь о животных, а во вторую, о птицах (лат.).

В первой четверти XIII века Пьер из Бове создает пе¬ре¬вод-переложение «Физиолóга», причем как в стихах, так и в прозе. Примерно тогда же появляется один из самых популярных бестиариев (сохранился в 23 манускриптах), так называемый «Божественный бестиарий» англо-нормандского поэта Гильема ле Клерка. У Гильема материал «Физиолóга» снабжается морализирующими комментариями и дополняется даже личными аллюзиями. Несмотря на своеобразие каждого из упомянутых бестиариев, все они продолжают воспроизводить структуру «Физиолóга»: животное – свойства и повадки – христианская аллегория. Это замечание справедливо в отношении подавляющего большинства бестиариев (не только французских), созданных до середины XIII века.
Прежде чем проследить дальнейшее развитие жанра, необходимо обратиться к тому, как бестиарии воспринимались людьми средневековья. Это не только поможет объяснить популярность жанра, но и позволит понять причины последовавшего кризиса.


Восприятие бестиариев и кризис жанра

Отчасти популярность бестиариев объясняется интересом их читателей к диковинам. Действительно, большинство животных, описываемых в бестиариях, либо фантастичны (Феникс, Ехидна, Единорог), либо, как минимум, экзотичны (Слон, Крокодил, Кит). Безусловно, средневековый европеец мало что мог знать об этих животных. Но любопытно, что и «обычным» животным, таким как Волк, Лиса, Крот, приписывались фантастические свойства. Напрашивается вопрос: считали ли читатели бестиариев содержащиеся там сведения достоверными? Или они осознавали их фантастичность и воспринимали бестиарии как исключительно литературные произведения? Трудно ответить на эти вопросы однозначно. Во-первых, современные понятия научности и достоверности далеки от средневековых. Для символического мышления, характерного для средних веков, содержание бестиариев было в той степени правдиво, в какой оно отражало ту или иную христианскую истину. Не так уж важно, возрождается ли Феникс из пепла и существует ли он вообще, если рассказ о Фениксе содержит идею Воскресения, а сам Феникс является аллегорией Христа. Оценивается, таким образом, не фактическое правдоподобие, а пригодность символа для раскрытия высшего смысла. Получается, что в таком символическом контексте Волк из бестиария не обязан соответствовать волку из соседнего леса. К тому же, даже если отойти от символической ценности фантастического описания, оно вполне могло существовать в виде суеверия.

Во-вторых, письменная культура средневековья, в особенности ссылающаяся на церковные или ученые авторитеты (античных философов, Отцов Церкви, средневековых эрудитов) вплоть до расцвета схоластики не подвергались серьезной критике, а рефлексия граничила с ересью. Таким образом, можно утверждать, что на протяжении длительного времени содержание бестиариев воспринимались как достоверное. Однако следует оговориться, что достоверность эта была не «естественнонаучной», а символической.

На рубеже XII–XIII веков норма культурного восприятия начала меняться. Расцвет университетов, прежде всего, привел к появлению класса, способного к критическому мышлению, не готового принимать любой материал, пришедший из прошлого за непоколебимую истину. Стали формироваться зачатки современного эмпирического подхода к знаниям. Это не могло не отразиться на восприятии бестиариев.

Альберт Великий (учитель знаменитого Фомы Аквинского) впервые проявляет скептицизм и решает проверить достоверность сведений, изложенных в бестиариях. Он проводит опыт и заключает:

«Он [Физиолóг] говорит , что эти птицы [страусы] поедают и переваривают железо, но я не смог этого подтвердить: я предлагал железо нескольким страусам, они же его есть не пожелали».
(Albert Magnus, De animalibus)

Или:

«…многие, следуя философу, ... говорят, что эта тварь [саламандра] обитает в огне; но это неверно… так как, пробыв в костре хоть сколько-нибудь длительное время, она сгорает дотла».
(ibidem)

Альберту Великому вторит английский философ и естествоиспытатель Роджер Бэкон, говорящий, что «не верит, что кровь козленка способна раскалывать алмаз», поскольку «видел собственными глазами, что это не так».

Сам же Фома Аквинский, один из наиболее авторитетных философов, оказавший значительное влияние на развитие средневековой мысли, пошел еще дальше. Он установил следующее правило, постепенно выросшее в ранг универсального закона: религиозное содержание следует искать только в Священных текстах, остальные же дóлжно понимать буквально. Использование описаний зверей и их повадок для иллюстрации или интерпретации христианской догмы становилось невозможным. Как подытоживает знаменитый французский медиевист Жак Ле Гофф: «с расцветом университетов, знания и наука ... смогли дистанцироваться от религии и обрести независимость». Очевидно, в таких новых условиях, бестиарии не могли продолжить свое существование в прежнем виде.


Бестиарии и куртуазный универсум

Интерпретация содержания бестиариев в религиозном ключе переживала серьезный кризис в XIII веке в связи с появлением «эмпирического скептицизма» и отрицательного отношения схоластических авторитетов к самой попытке использования «мирского» материала для объяснения божественного. Тем не менее, сам жанр бестиария требовал символического истолкования свойств животных и их повадок. Вставал вопрос о поиске замены религиозному символизму. Альтернативой христианскому космосу стал «куртуазный универсум», созданный в XII-XIII вв. трубадурами.

На XIII век приходится конец расцвета трубадурской поэзии. Трубадуры были первыми средневековыми поэтами-профессионалами, создававшими свои произведения на народном языке (языком трубадуров был язык юга теперешней Франции, получивший название «окситанского» или «провансальского»). До трубадуров стихосложение велось исключительно на латыни. Основная тема провансальской лирики – Любовь и служение Даме, а форма – «большая куртуазная песнь» или «кансона». Трубадуры внесли значительный вклад в развитие поэтической техники: выработали изощренные поэтические формы, достигли больших высот в области фонетики и рифмы. Но вклад трубадуров в средневековую культуру не ограничился исключительно поэтическими нововведениями: они сформулировали и детально разработали специфическую иерархию ценностей и кодекс поведения, в совокупности образующие особую модель мира – «куртуазный универсум». Центром и венцом этой воображаемой вселенной являлась возлюбленная Дама-Госпожа. Высшей силой и источником всех благ была Любовь. Куртуазным аналогом христианских добродетелей становились такие качества, как Юность (в метафизическом смысле), Щедрость, Мера, Красота и Учтивость. Добродетели воплощались в Даме, а служение ей (и, как частное его проявление, художественное творчество) было не только способом приблизиться к Даме, но и становилось этической и эстетической самоцелью. В процессе служения влюбленный сам претерпевал ряд трансформаций, ведущих к духовному совершенству.

Несмотря на свой исходно литературный характер, куртуазная модель постепенно начинает влиять и на реальную жизнь. Куртуазное поведение становится светским идеалом, кодексом духовного благородства. Рыцарское поведение – этическая концепция, чьи отголоски существуют и по сей день – тесно связано с куртуазным идеалом.

Куртуазная поэзия, а вместе с ней и «куртуазный идеал», быстро распространились за пределы юга Франции и продолжили свое существование на севере Франции (труверы), в Германии (миннезингеры), в Каталонии, Португалии и Италии. Именно куртуазная модель благодаря своей популярности, с одной стороны, и «мирскому» характеру, с другой, предоставила почву для обновления бестиариев и вдохнула новую жизнь в увядающий жанр. Однако после этого «куртуазного ренессанса», эпоха бестиариев кончается. Описания животных попадают в энциклопедии, но (за редким исключением) без аллегорических трактовок. В дальнейшем же материал бестиариев корректируется и перерождается в естественнонаучные, зоологические, статьи.


Бестиарии любви

Кризис старого догматического толкования бестиариев и опыт трубадурской поэзии создали предпосылки для появления нового жанра – «бестиариев любви». Первым и самым известным произведением этого жанра стал сочиненный в середине XIII века бестиарий Ришара де Фурниваля. Ришар де Фурниваль, врач и каноник из Амьена, почерпнул большую часть материала из бестиария Пьера из Бове. Однако перед нами не трактат, а ироническое или даже сатирическое произведение, в котором повадки животных толкуются не в религиозном, а в куртуазном ключе. Написан он не в форме разделенного на главы трактата, а в форме письма, адресованного Даме. Лирический герой сетует на неблагосклонность Дамы и пытается убедить ее даровать ему любовь, используя в качестве доводов материал бестиариев. Животные и их повадки служат Ришару для построения литературной игры, а их любовные «аналогии» комичны и порой совершенно абсурдны. Очевидно, что сменив христианский космос на куртуазный, бестиарий переходит в чисто литературную плоскость. Любопытно, что сам Ришар относится к «куртуазному идеалу» исключительно с юмором, что вовсе не является общей тенденцией для середины XIII века (для сравнения, популярнейшая в средневековье поэма Гильома де Лориса «Роман о Розе» (ок. 1240 г.), изобилующая куртуазными аллегориями, не содержит юмористических черт). Именно такое ироническое отношение позволяет Ришару перелицовывать аллегории на куртуазный лад с такой легкостью. Об упомянутом выше дятле Ришар пишет:

«...[сердце Дамы] – это высшее лекарство [от любовных страданий]... Но оно заперто на замок – и такой крепкий, что мне его не одолеть... вот разве если б была у меня трава, которой Дятел выбивает из своего гнезда затычку. Ибо такова природа Дятла, что найдя дупло с малым отверстием, он строит в дупле гнездо. ... искусные люди затыкают входную дыру пробкой... [Дятел] от природы знает траву, с расслабляющими свойствами... [Он] Приносит ее в клюве … и трогает ею затычку. Затычка немедленно выскакивает. Поэтому, о моя прелесть, я говорю: будь у меня немного этой травы, я попробовал бы, смогу ли я приоткрыть Ваш сладостный бок и овладеть Вашим сердцем».


«Бестиарий любви в стихах»

«Бестиарий любви» Ришара обновил устаревающий жанр и породил волну откликов и подражаний. Одним из таких откликов стала анонимная поэма «Бестиарий любви в стихах», предлагаемая здесь читателю. Поэма датируется XIII или началом XIV века. Исследователи затрудняются идентифицировать автора. Некоторые склоняются к выводу, что автором поэмы является сам Ришар де Фурниваль, что все-таки представляется маловероятным. Автор-аноним вставляет в текст поэмы анаграмму своего имени. Последний «современный» исследователь поэмы Арвид Тордштейн (опубликовавший в 1941 году прекрасно откомментированный текст поэмы), разгадывая анаграмму, пришел к выводу, что имя автора — Андрё (Andrieu). Однако поэт с таким именем неизвестен.

Несмотря на то, что примерно две трети материала «Бестиария Любви в стихах» действительно заимствованы из «Бестиария Любви» Ришара, стиль произведения существенно отличается. В пространном введении к поэме автор следует традиции стихотворных романов: он сетует на трудность начатого предприятия, но все же берется за него с радостью, благо поэма пишется во славу Дамы. Возлюбленная Дама, как это часто делается трубадурских кансонах, противопоставляется всем остальным:

Как роза алая одна
Прекрасней остальных цветов,
Так и она всех дам других
Своей красою превзошла.

В то время, как куртуазная любовь у Ришара подана исключительно в пародийном виде, анонимный автор поэмы перемежает иронические отрывки подлинно лирическими пассажами:

На свете нет таких причин,
Что мысль мою отворотят
От Дамы сладостной моей:
Ни ожиданьем утомлен,
Ни находясь в чужом краю,
Я не могу о Вас забыть...

Искусно вплетены литературные фрагменты, не имеющие прямого отношения к бестиариям, например истории героев и мудрецов прошлого (Соломона, Аристотеля, Гиппократа), фрагменты античных мифов (о Геракле, об Аргусе и Меркурии) и даже аллюзии на средневековый эпос («Песнь о Роланде»).

Анонимный поэтический бестиарий любви является единственным средневековым стихотворным произведением такого масштаба (почти 4000 строк), в котором переплетается материал бестиариев, ирония и лирика. К тому же, все это сделано с выдающимся поэтическим дарованием. Поэтому перед нами уникальное и самобытное произведение.


Несколько слов о настоящем переводе

В заключение хотелось бы сказать несколько слов о настоящем издании. Читателю предлагается первый перевод поэмы «Бестиарий Любви в стихах» на современный язык. Небольшие фрагменты поэмы цитируются в современной научной литературе по бестиариям, однако полный текст поэмы не был представлен широкому читателю. Перевод выполнен по публикации 1941 года*, воспроизводящей старофранцузский текст манускрипта XIV века и печатного издания XVI века.

В переводе, насколько это возможно, выдерживалась точность, но сохранение переводного текста как русского поэтического произведения оставалось главной целью. Отступления от оригинала, в основном, сводятся к нарушению подстрочного соответствия: зачастую одна французская строка требует двух или трех строк по-русски. Иногда допускается вольная орнаментовка: хвост Павлина не «покрыт глазами» (так в оригинале), а «исполнен синих глаз». Лев заметает следы не «хвостом», а «кисточкой хвоста». Изредка вводятся «разделительные фразы», подчеркивающие начало или конец раздела.

Стихотворный размер (восьмисложник) сохранен, однако рифмы упразднены. «Мужская» структура (окончание всех строк на ударный слог) полностью сохранена, несмотря на традиционно использующееся в подавляющем большинстве русских переводов французских средневековых поэм чередование «мужских» и «женских» строк. «Мужские» строки не только воспроизводят строй оригинала, но и необычайно важны для передачи интенсивности и скорости стиха, которые снижаются в случае использования «женских» окончаний.
Хочется надеяться, что «Бестиарий любви в стихах», поэма, замыкающая французскую линию средневековых бестиариев, пробудит интерес русского читателя к этому любопытнейшему жанру.


* Bestiaire d’Amour rimé, poème inédit du XIIIe siècle / introd., notes et glossaire par A. Thordstein. Lund-Copenhague, 1941 (Études Romanes de Lund, II).

Павел Рыжаков



 

* * * * * * * * * * * * * * *

 

Любовь, а я ведь ей служу
И клятву верности принес,
Велит приняться мне за труд –
И за работу я возьмусь,
Как всяк, кто целиком Любви
Принадлежит, и потому
Во всем ей должен угождать.
Ужель меня не тяготит
Себя во власть Любви отдав,
Ее приказы выполнять?
Ничуть! С готовностью вручу
Я сердце, тело, разум свой
Любви, чтобы служили ей,
Оставив прочие дела –
Ничуть об этом не тужу!
Так пусть поможет мне Господь,
Работу эту довести
Благополучно до конца,
Пусть от дурного охранит,
От всех изъянов, от греха,
Чтоб Зависти не удалось
(А ведь ее снедает злость,
Едва изысканную речь
Услышит) труд мой очернить.
А милость будет мне дана –
Господь всегда благоволит
Тому, что может угодить
Наипрекраснейшей из дам,
Которой равных в мире нет.
Как роза алая одна
Всех краше остальных цветов,
Так и она всех дам других
Своей красою превзошла.
То Госпожа моя и друг,
Я для нее пишу стихи,
Что Бестиарием Любви
Вполне законно назову –
Здесь о зверях пойдет рассказ
И о любви в такой связи,
В которой может быть любовь
С повадкой и природой их.

Всем любо знаньем обладать,
Но все не может знать никто.
А по-отдельности познать
Вполне любую можно вещь.
Случается обычно так:
То, что известно одному,
Другому вовсе невдомек –
Бывает и наоборот.
Выходит, каждому дано
Частями Знанья обладать,
Тогда как Знание вообще –
Есть совокупность тех частей.
Однако всем существовать
Одновременно не дано –
Ведь может умереть один,
Покуда не рожден другой.
И тó, что знали те, чей путь
На этом свете завершен,
Живущим ныне не постичь
Своим рассудком нипочем.
И нам бы этого не знать,
Когда бы опыт прошлых дней,
Переходя из уст в уста,
Или записанный в стихах,
От древних не дошел до нас.
И вот Господь, нас возлюбив
Превыше тварей остальных,
Особым свойством наделил,
Чудесным качеством ума.
Мы можем с помощью него,
В сознаньи вызвав, познавать
Событья прошлого точь-в-точь,
Как те, что в настоящем есть.
Тот дар, что Бог нам даровал
Зовется Памятью. И в ней
Есть двери – Зрение и Слух,
И к каждой свой особый ход.
Вот имена тех двух ходов:
Мы Описаньем назовем
Один из них. Тогда второй
Мы Очертаньем будем звать.
Кто знает эти два пути,
В кладовку памяти пройдет,
И в этой сможет кладовой
Немало знаний приобресть,
Поскольку Память там хранит
И сторожит огромный клад,
Что опыт собирал людской
На протяжении веков.
И на сокровища взглянув,
Что в помещеньи том лежат,
Воображеньем может ум
Увиденное взять с собой,
И вот уж прошлое пред ним,
Как настоящее совсем,
И путь к познанию открыт
Давным-давно минувших дел.
Пора настала привести
Примеры, чтобы прояснить
Ходов значенье и дверей.

Героев подвиги когда
Мы на картине древней зрим
(А это Очертанья путь),
Нам представляются они
Происходящими теперь.
И с Описаньем точно так:
Когда мы слушаем роман,
То приключенья словно бы
Пред взором нашим предстают –
Так, через Зрение и Слух
Былое постигаем мы,
Выходит верно называть
Те чувства Памяти дверьми.

О, сладостная Госпожа,
В ком благость и краса слились,
Вы искру бросив в сердце мне
Такой там развели огонь,
Что от ожогов до сих пор
Я исцелиться не могу:
Еще не появился шрам,
Чтоб раны эти затянуть.
Так пусть поможет мне Господь
Жить в Вашей памяти, как Вы
Живете в памяти моей!
И чтоб способствовать тому
Сей Бестиарий Вам пошлю.
Пускай послужит этот труд
Напоминаньем обо мне,
Коль сам я буду далеко.
А впрочем, вспомнить обо мне
Придется Вам – пусть лишь затем,
Чтоб имя выяснить свое,
А как – сейчас я расскажу.
Коль букву первую возьмем
От имени и смысл его
В ту букву вложим и потом
Ее используем вот так,
То буква, называя Вас,
О сердце сладкое, могла б
Мое прозвание раскрыть –
Вот потому-то для меня
Прозванье имени милей!
Но ведь и в имени моем
Есть с Вами сладостная связь:
Та буква, что стоит в конце
Того, чем величают Вас,
Могла бы называть меня.
Вот так укрыт я с двух сторон
И в Вашем имени таюсь:
Прозванье в первой букве есть,
А имя спрятано в конце.
Да, имя Ваше чтоб постичь,
Придется с моего начать.
А чтобы разгадать, кто я,
Прозванье Ваше нужно знать.
Затее этой очень рад,
Но был бы счастлив, если б Вам
Угодно было, чтоб сердца
Такую же имели связь,
Какую наши имена,
И жить могли одно в другом,
А по-другому не могли.
То было б слаще всех услад!

Итак, я отправляю Вам
Труд, что для Вас я сочинил.
И вот, что Вы найдете в нем:
Во-первых Описанье здесь,
Что и понятно, ведь письмо
Осуществляется затем,
Чтоб Описанье передать
Тому, кто с чтением знаком.
А во-вторых, никак нельзя
Без Очертанья обойтись.
Ведь буквам чтоб существовать
Начертанными нужно быть.
К тому же этот текст снабжен
Изображеньями зверей
И птиц, о коих речь пойдет –
Так будет легче их узнать.
Немало я потратил сил
На этот труд, и никогда
Подобного не повторю –
Сложнейшим был его предмет.
И я сомненьем был томим,
Что не под силу одному
Работу эту завершить,
Пускай искусен я весьма.
Нет, никогда бы не нашел
В себе я смелости начать
Работу сложности такой,
Когда бы не был принужден.
– Что? Силой принужден? – Да-да.
Был силой принужден Любви,
Кому служу и день, и ночь;
Ее приказ я выполнял.
И потому я всех прошу,
Кто будет эту вещь читать,
Не осуждать меня за то,
Что взял столь сложный я предмет.
Ведь не Гордыней был ведóм –
Любови силой к Госпоже,
Которая средь прочих дам
Как бы цветок иль адамант.
Во славу, в честь ее одной,
Задуман Бестиарий мой,
Что нам во многом прояснит
Хитросплетения любви:
Откуда сила у Любви,
И почему выходит так,
Что изводим влюбленный тот,
Любовь которого чиста.
Потом нам предстоит узнать
О ремесле коварном лжи,
Что существует для того,
Чтоб мучить тех, кто сердцем чист.
И наконец, узнает тот,
Кто Бестиарий сей прочтет,
Что может принести Любовь
Мученья страшные и боль –
Как то со мной произошло.

Теперь, вступленье завершив,
За изложение возьмусь
Предмета, избранного мной
И к Oписанью перейду.
Материя приятна мне,
Не терпится ее начать,
Хотя, признаться вам, смущен
Был я природой Соловья.
Когда приходит месяц май
И ветви зеленью полны,
Он так старательно поет
И столь красив его мотив,
Что песней упоен своей,
Он умирает средь ветвей,
Все силы пению отдав
И обо всем другом забыв.
Да, смерть его меня страшит,
Ведь сочиненью моему
Себя отдал я целиком.
К тому же раньше никогда
Не приходилось так легко
И без запинки сочинять –
Немудрено, что страшно мне.

Еще один недобрый знак
В природе Лебедя явлен:
Он пеньем дивной красоты
Свою обозначает смерть.
Настолько глас его красив,
Что даже арфы нежной звук,
Иль плач виолы полной чувств,
Иль даже сам псалтерион
Его не смогут превзойти.
Ничто так не ласкает слух,
Как голос Лебедя, едва
Свою он песню запоет!
Но эту сладостную песнь
Заводит Лебедь лишь тогда,
Когда подходит жизнь его
К концу. Причина песни – Смерть.
И тот, кто слышит тот напев,
Так рассуждает: скоро Смерть
За этим Лебедем придет.
Но как прекрасна песнь его!
Теперь понятно, почему
Я Лебедем испуган был –
Боюсь я, как бы не принес
Мне этот труд большой беды:
Поскольку раньше никогда
Я так красиво не слагал,
И никогда не повторю
Стихов подобной красоты.
Да, будет чудом из чудес,
Если удастся довести
Мне сочиненье до конца,
Уже немало чуда в том,
Что я сумел его начать:
Слагать изысканную речь
И в этом сладость находить
Не приспособлен человек
Что голосом совсем охрип.

Как, я охрип? – Да! – Почему?
Ужель я Волка повстречал?
Природа Волка такова,
Что если первым человек
Его увидит, тотчас зверь
Робеет, злобу потеряв.
Но если же наоборот,
Увидит человека Волк
Не будучи замечен сам,
Теряет голос человек.
И свойство это же в любви
Мужчины с женщиной найдем –
В природе женской Волк живет!
Ведь если дамой первый шаг
Предпринят будет, и любовь
Она раскроет – вмиг тогда
Свою теряет дама власть
И смелость, и уже ни в чем
Не в силах будет отказать
Мужчине, что ее «узрел»,
О страсти от нее узнав.
Но если вдруг себе назло
Мужчина первым о любви
Заговорит – утратит он
Уменье требовать того,
На что он по правам Любви
Вполне бы мог претендовать.
И голос пропадать начнет,
Потом осипнет он совсем.
Тот Волк, что первым разглядел
Меня – понятно, кто такой.
То Дама, коей посвящен
Весь этот труд. Увы, она
Узнала первой про любовь
Мою. Не удержался я,
И не разведав ничего
О чувствах Госпожи моей,
Я обратился к ней с мольбой
И даровать просил любовь.
Так, первым я увиден был,
А разглядеть ее не смог.
Тут начал «голос» пропадать,
(Что есть способность проявить
Настойчивость, прося любви).
И робким стал я рядом с ней.
Вот потому я так боюсь –
Что не удастся мне достичь
Заветной цели никогда.
О, горе! Сколько горьких слез!

Купить в интернет-магазинах: