Магид С.

Рефлексии и деревья: Стихотворения 1963–1990 гг. – М.: Водолей, 2014. – 360 с.

ISBN 978–5–91763–226–1; ISBN 978–5–91763–227–8 (Рефлексии и деревья)

Сергей Магид (р. 1947 г., Ленинград), в 1970–1980 гг. печатался в самиздате. В 1981–1988 гг. входил в ленинградское неформальное объединение поэтов, прозаиков и переводчиков «Клуб-81». В 1985–1990 гг. принимал участие в подготовке создания Ленинградского Народного фронта. В 1990 г. уехал из СССР. Живет в Праге.
Собрание стихотворений и поэм «Рефлексии и деревья» включает в себя ранние стихи и пять поэтических книг, написанных и подготовленных к печати в период 1970–1990 гг., но не изданных. Некоторые стихотворения и поэмы публиковались в ленинградском и рижском самиздате, в коллективном сборнике «Круг» (1985), в первой авторский книге «Зона служенья» (2002) или были вывешены в Сети. Отбор их, как и последовательность их размещения, почти во всех случаях производились без согласования с автором, а редакторы считали своим долгом «исправлять» «неточности» и «огрехи» так, как они это понимали, порой полностью искажая смысл написанного. Основной корпус поэтических текстов, создававшийся в течение более чем четверти века, затем еще почти 25 лет пролежал в столах, шкафах и чемоданах. В книге он заново собран и представлен практически полностью.




\ \ \

Ищи свой страх,
корми его как сына,
расти его заботливо как розу,
не говори, что ты его не знаешь,
не отрекайся от его судьбы,
и в пасти зла,
в канун песчаной бури,
когда Шакал
взойдет над горизонтом,
когда Змея
отравит все колодцы,
Аллах устанет сторожить пустыню,
молитвы задохнутся
и в пыли
безглазый взгляд убийцы Азраила
распустится,
тогда ему навстречу
в один цветок распустится твой страх
холодным мужеством.

1984


\ \ \

нет у меня разделов циклов книг
есть только дождь и мокрый воротник
есть воротник и за воротником
есть некий некто в облике моём

а жить хотелось и еще писать
еще хотелось мыслить и страдать
как и ему, но я не он, я я,
на нём я чем-то вроде лишая

так критик распечатал профиль мой
хотя и не картавый но чужой
еврей сказал: ты не христианин
а мент, что я вообще не гражданин

оно, конечно, так оно и есть:
я гражданин да не про вашу честь
внутри хасид но к Пушкину прирос
и профиль мой, возможно, не курнос

но критик, верь, я притча, а не прах
я болт забил на славу и на страх
на ваши рукоблудные грехи, –
я магид, празднующий русские стихи.

1986


\ \ \

В чужой поэзии, там не видать ни зги, –
хоть в микроскоп гляди, – что там в душе?
Вот вроде линия, а вот её изгиб,
не то глагол, не то вода в ковше.

В чужой поэзии, где синтаксис цветёт
как яблоня в кудрявой тишине,
там скрипочка летает и поёт
о яблоне, которая во мне.

Там скрипочка летает и скрипит
не то смычком, не то пером впотьмах,
и по утрам на цыпочках стоит
и губы мне целует впопыхах.

А ковшик есть глагол и он в ручье,
он полон, но он пуст, и жажда в нём,
и весь от Бога, Богу он ничей,
и в дар любому – весь его объем.

1986


САМСОН

Его ввели и воздух запрудили
похмельным пóтом, криками кутил,
как будто всё, что он любил, чем жил,
в свой алфавит как в гроб заколотили

и рты разинули, и позабыв о силе,
уже мифической, и распаляя пыл,
как о вине прокиснувшем рядили
о нём, о том. каким вчера он был,

о нём, о том, о сём и о Далиле,
о ценах на зерно и о Далиле,
о парусах, наложницах, Далиле,
о ножках, о Далиле, о Далиле,
нет, о Далиле, нет, да, о Далиле,
причмокивая, знатоки судили,
почёсывая передок и тыл.

А он молчал. Глаза его не жили.
Жужжали мухи. Не было ни сил,
ни смысла выносить, что говорили
вокруг о той,

Кого он так любил,

кого теперь друг другу подносили
в дар толстопузые,

Кого он так любил

кого теперь, смеясь, превозносили
за то, что силу тайную открыл,
кому? – ах, шлюхе, вкрадчивой Далиле,
ах, силу тайную? … а сколько он забил…
а что она… ах, мне бы столько сил…
ах, ей всё мало? … ну а я решил,
как вечер – к ней! меня всегда хвалили!
к богине нашей, ненасытной к силе!
всё решено – мы все идём к Далиле
и пусть не думает, что нам не хватит сил…

Кого он так впервые полюбил,
Которой жизнь свою, которой жизнь открыл,
Всю жизнь свою – и жизнь, как скот, отбили,
Кого он так любил – но ослепили,
Кого он так – и голову обрили,
Кого он – нет, ни смысла нет, ни сил.

Он голосом отвыкшим попросил,
чтоб на локтях веревки распустили.

И он – её? И эту он любил?

Его и впрямь от пут освободили,
к столбу толкнули, взяли, прислонили,
как будто он уже не был, не жил,
как будто не был в разуме и в силе.

Кого как дождь в горах боготворил,
Кому как дождь всю жизнь свою пролил,
И воды с головой его накрыли.

Он дно нащупал, твердь благословил,
ногами пол как ил расшевелил,
и столб как женщину руками обхватил,
прижал к себе и сжал, и заходили
стропила, балки, он впился Далиле
в горячий рот, рванул и повалил, –

и кровь его рванулась на настил,
где тысячи поверженных вопили,
пока, хрипя, Далилу он любил.

1986



ГАВРИИЛ

Дверь открыть так трудно, а войти
и того труднее, но придётся.
Переломится и оборвётся
свадебная ночь на полпути.

Дверь открыть так трудно, а потом…
Но ещё труднее – не решиться.
Лучше бы мне плотником родиться,
чем бесплотно взмахивать крылом.

Как скажу Ей, что идёт Успенье,
что уже, сейчас оно идёт,
как скажу ей, что её Спасенье
в том, что Сына Мать переживёт.

Господи, я не гожусь в посланцы
к девушкам с глазами как вода,
где покой читается: беда
для того, кто хочет в них остаться.

Ведь она меня перемолчит.
Может быть, немного покраснеет.
Может быть, поймёт и пожалеет
ангела, в ком капли не созреет
из того, что Деве предстоит.

1986


БУЛЫЖНИК

Упав с горы, на дно под наш плетень
булыжник лег. Но ничего не стало.
Лил дождь и в нем речей мочало
моталось, правя банный день.

А где-то длились прописи земли
и шрифты похорон, и клинопись зачатья,
и детства акварельные объятья,
и волосы безумия вдали…

Лишь здесь всё чавкало на дне и всё текло,
а как подсохло, зажужжали мухи
и дно турнепсом проросло,
полезным овощем на случай голодухи.

1986, процесс пошел



\ \ \

все что хотел – спасти их от смерти
не вышло

все что хотел – спасти от иллюзий
не вышло

все что хотел – от бессмысленной жизни
не вышло

тогда я решил спасти их детские души
это мне удалось

и теперь
вокруг меня они бродят по бесконечному кругу
лузгая семечки

1987



ТЕРРОР

в каждой вещи живет
тщательный иммануил кант –
и не обязательно тот.

и наоборот:
как исполнительный лаборант,
каждая вещь работает, обитая в иммануиле,
толкается там локтями магнитных полей,
равных по энергетической силе
созвездию водолей.

таков прогресс, таковы достиженья
в наше время, когда все возвращаются вспять,
чтоб из внутренней спяти свое восхожденье
заново к каждой вещи начать.

в безрассудстве и полном отсутствии иммануила к.

первый шаг прост как строка,
хотя бы вот эта:
«и жить хорошо и жизнь хороша» –
здесь, видимо, обитает душа,
выпавшая в дыру поэта.

такова доступная гениальность момента,
необходимая всем как изоляционная лента.

пока вращается колесо,
бесконечная пустота скрежещет зубами,
сказал Дайто
в тысяча триста тридцать седьмом году,
в воскресенье.

не оборачивайся на ходу
даже если тебя удивят совпаденья

даже если вещь в себе пробует силу,
стреляя в затылок иммануилу

1987


ЭЛЕГИЯ О ПРОГУЛЕ

Диме Желанкину, который с укором спросил,
почему же я не был вчера на работе

Это я в самом деле, от утренней смены отстав,
игнорируя долг – в семь ноль три миновать проходную,
снова сел в самолет – выноси, Саваоф, ДОСААФ,
я священное право на труд откровенно сачкую…

Здравый смысл, трезвый ужас на вздор тунеядца сменяв,
вот уже пол-утра в графоманскую дудочку дую.

Выпадаю в свободу. В прогул устремилась душа.
Увильнула, паршивка, от благ и надежд хозрасчёта,
в нац. доход не вложив никакого другого шиша,
кроме рифм да капризов да ритмов слепого полёта.

Если вычесть судьбу из всего, что не стоит гроша,
остаются лишь тьма да инстинкты ночного пилота.

Что же будет со мной, когда это утро уйдёт
в Гос. архив и Бухгалтер зажжет поминальные свечи
по зарплате моей? – Пропадёт!
Да и ляд с ней, я был, что тут скажешь, ленив и беспечен.

Но придёт Нормировщик и выпишет точный расчёт.
И закроет прогул, – да не здесь! – а в единственной речи.

1988


ТРЕТЬИ НЕБЕСА

Есть небеса для райских грёз,
есть небеса районных звёзд,
есть небеса для нас.

В одних – Спасителя слеза,
в других твердеет колбаса,
а третьи так, на глаз, –

для тех, кто не был и не стал,
и наобум голосовал,
и телом уцелел,

кого не брали на прицел,
кто не попал на беспредел
и в перепись пропал,

для тех, кто в чём-то был ничем
и постепенно стал совсем
ничем, – прости им Бог,

кто, в общем, был не глух, но нем
и удивленное «зачем?»
в себе глушил как мог.

О, эти третьи небеса
прошлись подобьем колеса
по всем ещё живым

и выжгли души и глаза
страшней, чем Божия гроза,
чем сотни Хиросим.

Есть небеса для тех, кто стих,
для тех, кто пользует свой стих
как куклу для битья,

чей грех лишь в том, что он ничей,
в ком страх лишится палачей
страшней небытия.

Но вот смешались небеса:
к нам опустилась колбаса
в коопе за углом,

и тыщелетний Бог Руси,
вращаясь вкруг своей оси,
опять допущен в дом.

Всё хорошо теперь у нас
и мы плюем не в бровь, а в глаз
любому из вождей.

Но где родных моих глаза,
кто им вернет их голоса,
кто возвратит им небеса
простых дождей?

1988


\ \ \

Господи, если б Ты знал,
как не хочется уезжать
отсюда, где я уже мертв, где бывал
счастлив только тогда,
когда заваливался поспать.
Как я был жив во сне! Парил и порхал,
мой осеняла паспорт анкетная благодать.
Просыпаясь, я бесконечным камнем падал в провал
Родины, в ее неродящую стать,
в тесное никуда.

Господи, Ты похож на вокзал
для тех, кто собирается отъезжать
в вечную жизнь. Неужели Ты не устал?
Как это трудно, должно быть, вечную жизнь жевать…

Только меня не жди.
Я не звонил.
Я стал
камнем Родины.
Камню – незачем оживать.

1989


\ \ \

в четверг выйдем на улицу
взглянем на дом
ночные окна будут глухи

бросим монетку
решим куда нам потом
но прежде бросим стихи

нырнем в кратер вокзала
в ничейный след
глаза чтоб были сухи

мы просто выйдем
были и нет
вот только бросим стихи

сядем в телегу
отправимся до конца
к чертовой бабке замаливать наши грехи

пепел матери
рядом с пеплом отца
осталось бросить стихи

жизнь кончается просто,
когда желание жить
отваливается от жизни как земля от сохи

еще пара затяжек
и можно бросить курить
а заодно и стихи

1990

Купить в интернет-магазинах: