Леопарди Д.

Бесконечность / Пер. с итал. Татьяны Стамовой. – М.: Водолей, 2014. – 64 с. – (Пространство перевода).

ISBN 978–5–91763–207–0

Великого Джакомо Леопарди (1798–1837) Шопенгауэр назвал «поэтом мировой скорби». Жизнь Леопарди оборвалась рано, и поэтическое наследие его невелико: один сборник стихов Canti (Песни). И притом в итальянской литературе он по праву стоит рядом с Данте и Петраркой.
В России наиболее известны переводы А. Ахматовой и А. Наймана.
В книгу переводов Т. Стамовой вошли избранные стихотворения поэта и эссе, посвященное литературным мистификациям Леопарди.



БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Всегда мне милым был пустынный холм
И изгородь, что горизонт последний
У взгляда забрала. Сижу, смотрю –
И бесконечные за ней пространства,
Молчанья неземные, глубочайший
Покой объемлю мыслью – странный холод
Подходит к сердцу. И когда в траве
И в кронах с шумом пробегает ветер,
Я то молчанье дальнее сличая
С сим близким гласом, постигаю вечность,
И время мертвое, и этот миг
Живой, и звук его. И посреди
Безмерности так тонет мысль моя,
И сладко мне крушенье в этом море.


К ЛУНЕ

О дивная луна, я вспоминаю:
Уж год прошел с тех пор, как безутешный
Я поднялся на этот холм, чтоб снова
Тебя увидеть. И тогда, как ныне,
Ты этот лес сияньем наполняла.
Но зыбким и расплывчатым от плача,
Что встал в моих глазах, мне показалось
Твое лицо. Мучительной и горькой
Мне жизнь была. И есть: так ей угодно,
Моя луна. И все же мне отрадно
Воспоминанье. Этой скорби возраст
Мне дорог. В молодости, там, где краток
Путь памяти и долог путь надежды,
Нам сладко вспомнить о вещах прошедших –
Пусть горечь длится и живет страданье.


ВЕЧЕР ПРАЗДНИЧНОГО ДНЯ

Ночь до глубин прозрачна, ветер дремлет,
И, тихая, в садах и над домами,
Стоит луна и каждый обнажает
Вдали уснувший холм. О, дорогая,
Уже молчат тропинки, на балконы
Ночной лампады проникают блики.
Ты спишь, застигнутая сном летучим
В спокойных комнатах; тебя не мучит
Тревога; и не ведаешь, не видишь,
Какая рана в сердце обнажилась
Моем. Ты спишь. Я к небесам, что с виду
Так благостны, в смятенье обращаюсь;
К природе этой древней, всемогущей,
Что создала меня для бед. «Надежды
Я не даю тебе, – она сказала, –
Очам твоим светиться лишь слезами».
Вот праздник отшумел: от развлечений
Ты отдыхаешь и во сне припомнишь,
Скольких пленила ты и кем пленилась
За этот день – ко мне не повернешься
Ты в мыслях. Между тем я вопрошаю,
Сколько осталось жить мне, и, к суровой
Земле припав, рыдаю. О, жестоки
Дни лет моих зеленых! Различаю
Невдалеке звук одинокой песни
Ремесленника, что порой ночною
Бредет с гулянья в свой приют убогий –
И так мучительно сожмется сердце,
Когда подумаю, что все проходит
И остывает след. И вот уж в прошлом
День праздника, и вслед ему влачится
Обычный день. С собой уносит время
Событья все. Где ныне оживленье
Народов древних? Ныне где победный
Клич славных предков? Рим великий, где ты?
Где блеск былой и где твое оружье,
Гремевшее на суше и на море?
Безмолвие. Покой. Все отдыхает.
Мир спит, и о былом уже нет речи.
В начале дней моих, где каждый праздник
Был счастьем, – после, когда счастье гасло,
Я мучился и, смяв перины, долго
Заснуть не мог. И поздней ночью песня,
Звучавшая со стороны дороги,
Вдаль уходя, как будто умирая,
Как ныне, так же мне сжимала сердце.


СОН

Светало. Первый луч, пройдя сквозь ставни,
Прокрался осторожно в мягкий сумрак
Дремавшей комнаты моей. И в миг,
Когда тонка граница сна и яви,
В тончайшем сновиденье мне предстала
Та, что была причиной горьких слез
Моих – любовью послана сначала
И после отнята. Теперь живой
Она казалась мне, но не счастливой,
И, положив мне руку на чело,
Вздохнув, «Живой? – сказала. – Не забыл
Еще о нас?» –
Откуда ты? И как
Вошла сюда? О сколько, сколько раз
Я вспоминал тебя! А ты наверно
О том не знала, и от этой мысли
Мне боль моя была еще больней.
Но не затем ли ты пришла, чтоб снова
Меня покинуть? Страшно. Говори!
Ты прежнею осталась? Что-то мучит
Тебя? –
«Ты спишь. Забвения туман
В твои проникнул мысли. Я мертва.
Меня ты видел много лун назад
В последний раз».
От голоса ее
Внутри меня всё сжалось. А она
Так продолжала: «Я ушла во цвете
Лет, когда жизнь прекрасна и душа
Доверчива – не знает ни тщеты,
Ни тлена. В сущности немного надо
Пути, чтобы она, поняв обман,
От бремени земного захотела
Освободиться. Но горька безмерно
Смерть юным нам, когда хоронит рок
Ярчайшую надежду и о том,
Что тяжек жизни путь, душа не знает,
Слепой птенец». –
О бедная моя,
Молчи, молчи, ты сердце ранишь мне!
Так значит, ты мертва, а я живой,
Любимая моя, но как поверить:
Живою болью дышат все слова
Твои, а я похож на хладный труп.
Так что же смертью мы зовем? – Быть может,
Сегодня к этой тайне приобщусь,
Склонив пред роком светлое чело?
Да молод я, но молодость моя
Во мне, как старость, чахнет, о которой
Со страхом думаю, хоть очень мало
Цвет дней моих отличен от нее. –

Она: «Для слез мы родились, и счастье
Живым не улыбнулось нам, и небо
Бедою нашей насладилось вдоволь».

Тут я решился: – Видишь, до сих пор
Оплакиваю я твою кончину
И в сердце боль храню. Молю, ответь:
Ко мне, любившему тебя, хоть раз
Испытывала ты любовь иль жалость,
Пока жила? Все дни тогда и ночи
Метался я меж страхом и надеждой,
И ныне от сомнений бесполезных
Почти без сил. Когда, хотя б однажды
Сочувствовала ты несчастной жизни
Моей, не утаи, пусть эта память
Со мной пребудет, если нашим дням
Продлиться не дано. Она в ответ:
«Утешься, бедный! И тогда, как ныне,
Ты близок был страдающей душе
Моей. Оплакивать меня не надо». –

Несчастий ради наших, и любви,
Терзающей меня, и незабвенной
Мечты, и юности, – воскликнул я, –
О дорогая, дай мне прикоснуться
К твоей руке! – Спокойно и печально
Она мне руку подала. Губами
Я прикоснулся к ней, потом прижал
К груди, дрожа от нежности и муки.
Лицо испариной покрылось, голос
Пресекся, всё плыло в моих глазах.
Тогда она, так глубоко и нежно
В них заглянув, сказала: «Что с тобой?
Забыл ты? Красота моя прошла.
И ты напрасно, от любви сгорая,
Дрожишь. Теперь прощай! И наши души,
И наши оболочки никогда
Уже не встретятся. Ты для меня
Никто отныне. И твои обеты
Разрушил рок».
И вскрикнув, как от раны,
Я весь в слезах проснулся. Но она
Еще на миг осталась и в неверных
Лучах зари стояла предо мной.


ОДИНОКАЯ ЖИЗНЬ

Дождь утренний стучится осторожно
В мое окно; во дворике хохлатка
Бьет крыльями; селянин хлопнул ставней,
Глядит на поле; солнца луч, сквозь капли
Пройдя, дрожит; я поднимаюсь тоже
И выхожу, и стайки облаков,
И первый посвист птиц, и свежесть утра,
И луг смеющийся благославляю.
Но не забыл и вас, глухие стены
Угрюмых городов, где ходят парой
Тоска и ненависть, где я живу,
И мучусь, и умру наверно скоро.
Здесь как-никак сочувствия немного
Я нахожу в природе (ведь когда-то
Она меня любила). Всё ж и ты,
Природа, от несчастных отвращаешь
Свое лицо – приятней и разумней
Довольствию и счастию служить.
Что ж делать тем, кто брошен был тобою?
И кто поможет им, если не смерть?

Порою на холме уединенном
У озера сижу, где встали кругом
Деревья молчаливые, смотрю:
День близится к концу, на гладких водах
Рисует солнце свой спокойный лик.
Не шелохнется ни трава, ни листья,
Ни вскинется волна, в траве цикада
Не засвистит, не шевельнется в кроне
Ночной вьюрок; ни звука, ни движенья
Не различишь ни рядом, ни окрест.
Покой объемлет эти берега.
Так, замерев, сижу и забываю
Мир и себя. Как будто не мои –
Упали руки, никакая сила
(Так кажется) не может их поднять,
И древний их покой сродни как будто
Царящей в этом месте тишине.

Любовь, любовь, из пламенной груди
Моей когда-то вылетела ты.
И сразу же своей рукой холодной
Ее сдавило горе, превратив
В лед посреди весны. Еще я помню
То время невозвратное, когда
Во мне жила ты. Этот скорбный мир
Ты озаряла, предвещая сердцу
Такую радость, что оно пускалось
Едва ль не в пляс – так к тяжкому труду
Сей жизни мы вначале приступаем
Как к танцу иль игре. Но лишь тебя,
Любовь, приметил я, как рок вмешался,
Разрушив всё. Очам моим остались
Одни лишь слезы. Если на заре
У берегов веселых, где на солнце
Сияют ветлы, хижины, холмы,
Мелькнет лицо селянки молодой,
Иль летней ночью путника встречаю,
Бредущего на огонек, иль слышу
Той, что, за долгий день не утомилась
И за полночь над прялкою сидит,
Напевы плавные, – воспрянет вдруг
И затрепещет каменное сердце,
Но чрез мгновение железным станет.
Нет, нежность не живет в душе моей.

О ты, луна, в чьих медленных лучах
Танцуют зайцы на лесных полянах
(Наутро след не разберет охотник
И отойдет ни с чем). Здравствуй, благая
Ночей царица! Твой холодный луч
Сходил в овраги, сумрачные чащи,
Развалины, блестел, предупреждая,
На острие клинка, когда разбойник,
Заслышав скрип колес и конский топот,
Бросался с криком, леденящим кровь,
На путников усталых. Среди улиц
Ночного города встречала ты
Повесу, что преследуя упорно
Тень вожделенную, вдоль темных стен
Всё крался, словно тать, пугаясь окон
Светящихся, балконов и террас
Открытых. Сколько раз твой белый свет
Помехой был ему! Твои лучи
Враждебны злу, а мне всегда подругой
Была ты и склонялась благодушно
Над берегами этими, холмами
Счастливыми, просторами лугов.
И я, хоть и невинен был, но тоже
Порой корил тебя, когда прохожим
Меня ты выдавала невзначай.
Теперь хвалю всегда: средь облаков ли
Плывешь ладьей, иль светлая с полей
Надмирных смотришь на людское горе.
Не раз еще меня увидишь здесь:
В лесах брожу ли, на лугу ль уснувшем
Сижу средь тихих трав; дыханье слышу
Свое и сердце – и уже доволен.


ПОБЕДИТЕЛЮ ИГРЫ В МЯЧ

Бессмертья вкус и славы зычный голос,
О юноша, изведай!
И сколь почетней праздности цветущей
Трудная доблесть. Не остынь. С победой
Не расставайся – чтоб всегда боролась
С рекою времени, тебя влекущей,
Твоя отвага. Не забудь: предела

Высокого пусть жаждет дух. Взывают
К тебе арена гулкая, трибуны –
То славы глас: яви бессмертье тела!
Тебя, чьи силы и порывы юны,
Зовет земля родная
Дерзать, триумфы древних возрождая.

Варварской кровью в славном Марафоне
Не обагрил десницы
Тот, кто атлетов обнаженных, поле
Олимпии, лихие колесницы
Зрел без волненья; пальмам и короне
Кто не завидовал. А кто дотоле
Омыл в Алфее взмыленные крупы
И гривы пыльные коней победных,
Тот греческие копья и знамена
Вел твердо на мидян, что бросив трупы,
Бежали, сгрудясь. Тот запомнил стоны,
Потрясшие когда-то
Край рабский, лоно пышное Евфрата.

Пустым назвать ли то, что разжигает
В нас доблести природной
Спящие искры, превратив дыханье
Чахнущей жизни в пламень благородный,
Пусть бренный? С той поры, как погоняет
Феб скорбные колеса, что деянья
Людей, как не игра? Не столь же тщетной
Реальность создана? Самой природой
Даны нам милые обманы – теней
Счастливых мир. А там, где беспросветной
Тьмой изгнан дух высоких заблуждений,
Там в бледном прозябанье
Нашли замену славе и дерзанью.

Быть может, день настанет – на руины
Громад, глядевших строго,
Придут стада, и плугу подчинится
Земля семи холмов. Может, немного
Солнц минет – павших городов равнины
Освоит осторожная лисица,
И мрачный лес поднимется стенами
Среди развалин, если рок позволит –
И скорбное родной земли забвенье
Начнет, как сон, овладевать умами,
И близкого не отведет крушенья
Милость небес, щадящих
Нас, ради прежних подвигов блестящих.

Жить после смерти Родины – о бремя
Печальное! С призваньем
Твоим ты б славен был, когда сияла
Она своим венцом. Теперь стараньем
Нашим и рока он утрачен. Время
Уже прошло. Величия не стало.
Но, мальчик, для себя – возвысься духом.
Что наша жизнь? Достойна лишь презренья.
Блаженна лишь, когда, забыв о роке,
Себя забудет и не мерит слухом
Ущерб часов и дней в гнилом потоке;
Когда, достигнув края
Леты, вернется, землю узнавая.


ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ САФО

Ночь мирная, и плавно заходящей
Луны безвинный луч, и ты, что всходишь
Над лесом молчаливым горных склонов,
Звезда рассвета – милые виденья,
О, я любила вас, пока не знала
Страстей и рока. Больше не волнует
Мне чувств отчаявшихся сон ваш мягкий.
Теперь другая радость нам знакома:
Когда через открытые пространства
И потрясенные поля несется
Волна пылящая ветров и с громом
Кронид промчится в тяжкой колеснице,
Над нами темный рассекая воздух.
Средь туч, вошедших в горы и ущелья
Глубокие, мы бродим. Нам отрадны
Большое бегство стад ошеломленных
И вдоль брегов аккорды
Реки, поднявшей волн взбешенных орды.

Дивен твой плащ, о небо, и прекрасна
Земля в твоих дождях. Несчастной Сафо
Судьба и боги ничего не дали
Из этой красоты. И в бесконечных
Твоих владеньях, о природа, стыну
Любовницей отверженной и гостьей
Непрошеной и тщетно обращаю
Глаза и сердце к безупречным формам.
Здесь все не для меня. Не мне кивают
Вершины буков, не со мной смеется
Рассветный луч, и пестрых птиц напевы
Не мне звучат. И там, где гибким ивам
Ручей блестящий мирно подставляет
Прозрачную струю, – там только пену
Шипящую он мне швыряет в ноги
И прочь несется с гиком,
Душистый брег толкая в бегстве диком.

За грех какой, в каком существованье
Я проклята была – что так жестоки
Ко мне и небеса и лик фортуны?
В чем провинилась в детстве, там, где горя
Не знает жизнь, – что, юности цветенья
Не испытав, печально обернулась
Вокруг веретена надменной Парки
Нить темная судьбы? – Неосторожны
Твои слова. По тайному веленью
Все, что назначено, свершится. Тайно
Все в мире. Явна только боль. Для плача,
Презренные, мы рождены. Причину
Спроси у звезд. О нежность, о надежды
Зеленых лет! Не сущностям – подобьям
Ты, Зевс, царить среди людей назначил –
Пустым подобьям. Подвиг, вдохновенье,
Искуснейшая лира –
В одежде нищей не прельщают мира.

Умрем. Хламиду жалкую откинув,
Нагая, устремится в царство теней
Душа – превозмогая беспощадный
Указ судьбы, вслепую раздающей
Обличья нам. А ты, к кому толкала
Меня любовь несчастная и вера,
Упрямая и долгая, попробуй
Прожить счастливо – если только смертным
Дается счастье на земле. Мне не дал
Отведать дивной влаги из сосуда
Скупого Зевс. И как один погибли
Сны и обманы детства. Самый светлый
День нашей жизни исчезает первым.
Подходят старость, и болезнь, и призрак
Холодной смерти. Кончено. Из стольких
Тщеславных снов и сладостных ошибок
Остался Тартар мне, богини мрака
Нрав бешено-ревнивый,
Ночь властная и берег молчаливый.


 

ДЖАКОМО ЛЕОПАРДИ. ГРЕЧЕСКИЕ ОДЫ И НЕ ТОЛЬКО

 

Джакомо Леопарди (1798–1837) – величайший поэт Италии ХIX века, поэт- мыслитель, соединивший в своем творчестве «космический пессимизм» и дерзновение, классицизм и романтизм, философский материализм и стремление к абсолютному идеалу. Помимо сборника «Сanti» («Песни»), трижды издававшегося при жизни, он оставил нам философскую прозу («Рассуждения итальянца о романтической поэзии», «Нравственные очерки», «Дневник размышлений») и многочисленные переводы и подражания древним. Надпись на его надгробии гласит: «...автору стихов, могущему сравниться разве что с греками...»
Леопарди родился в 1798 году в Реканати, в старинной патрицианской семье. С детства страдая серьезным физическим недугом, он почти все время проводил в уникальной библиотеке отца, графа Мональдо, насчитывавшей более 16 000 книг.
Отрочество было для Леопарди временем фанатичного самообразования. К пятнадцати годам он уже в совершенстве изучил латынь, греческий и древнееврейский, переводил античных авторов, писал стихи и научные трактаты. Среди его переводов с греческого – идиллии Мосха, пародийная поэма о войне мышей и лягушек «Батрахомиомахия», первая книга «Одиссеи»; с латинского – «Энеида» Вергилия. К своему совершеннолетию он достиг всего, чего можно было желать, в образовании, но окончательно разрушил свое здоровье.
Можно сказать, что для каждого итальянца античная культура является родной, но любовь к античности у Леопарди совершенно особенная. Приняв близко к сердцу ее красоту и благородные идеалы, он живет в ней, как в природе, и самим своим присутствием преображает ее. Удивительно пластичный стих Леопарди звучит свободным и дерзким отголоском стиха античного.
Оставаясь, фактически, затворником в доме отца и деспотичной матери, Джакомо еще не успел испытать чувств, питающих настоящую лирику, но поэтический талант уже настойчиво заявлял о себе.
В 1816 году Леопарди пишет на итальянском длинный (на несколько страниц) «Гимн Нептуну», выдав его за перевод найденного текста древнегреческого автора и для пущей убедительности снабдив подробнейшим комментарием.
Тогда же он пишет на греческом две анакреонтические оды, «Odae adespotae» («Оды без автора»), сопроводив их латинским подстрочником и выдав за оригинал. В предисловии к ним Леопарди сообщает:
«Шестого января сего года один мой римский приятель нашел в маленькой библиотеке обветшавшую рукопись, содержащую этот греческий гимн. Обрадовавшись находке, он переслал мне копию и попросил перевести текст на итальянский... Я очень постарался, чтобы перевод был точным, почти дословным...»
И продолжает:
«Тот же приятель переписал для меня из упомянутой рукописи две оды, которые на мой взгляд также достойны публикации, и приложил к ним свой подстрочный латинский перевод. Оды сохранились целиком. (Может быть, не хватает лишь нескольких строк в конце второй). Мне они кажутся весьма совершенными и, полагаю, могли бы принадлежать Анакреонту».
Далее Леопарди пишет, что якобы сделал попытку перевести «Оды» на итальянский, но остался недоволен переводом и уничтожил его.
Обе подделки были выполнены настолько безупречно, что, напечатанные в том же году в «Спеттаторе итальяно» (миланском журнале, выходившем с 1814 по 1818 г), не вызвали подозрений даже у такого выдающегося специалиста по античности, как Бертольд Георг Нибур.
Этой публикацией восемнадцатилетний Леопарди как бы подвел эффектную черту под ранним периодом своих филологических штудий. Хорошо удавшаяся мистификация изрядно развлекла и порадовала его. Будучи запертым в четырех стенах, он, практически, не имел никаких иных развлечений. Не стоит сбрасывать со счетов и юношеское тщеславие, неизбежное при такой феноменальной эрудиции: Леопарди не только привлек к себе всеобщее внимание, он обманул их всех!
Заметим, что в ту пору мистификации не были такой уж редкостью. В начале XIX века в Европе широкое хождение имели «Песни Оссиана» Макферсона, переведенные в Италии аббатом Чезаротти. Леопарди был с ними хорошо знаком. Реминисценции из Макферсона встречаем в его стихах.
Если сравнивать мистификации Макферсона и Леопарди, то сразу видишь одно существенное различие. Для Макферсона важно было поставить себя на место главного героя, целиком перевоплотиться в него, антураж здесь второстепенен и подан чрезвычайно скупо (что, кстати, позволило довольно быстро раскрыть обман).
У Леопарди другой подход. В «Гимне Нептуну» он прежде всего выстраивает имитируемый мир со всей тщательностью и скрупулезностью, используя глубочайшие познания в античной мифологии и культуре в целом. Подделку никто не разоблачил. В 1817 году в письме другу и известному литератору Джордани автор сам признался, что «Гимн Нептуну» и «Оды» – мистификация.
В 1819 году в творческом развитии молодого Леопарди произошел перелом – он повернулся от античности к современности, от описательной поэзии к философской. Вот важное высказывание самого поэта: «В своем поэтическом развитии дух мой прошел тот же путь, что и все человечество».
Однако интерес к древности, к литературной игре и переводам остался. Так в 1822 году он пишет «Жития святых отцов» («перевод латинского пересказа греческой хроники»), искусно стилизовав их под рукопись Х1V века; в 1823 – переводит отрывки из Симонида Аморгского (ямбического поэта VII века до н.э.), в конце жизни сочиняет философско-сатирическую поэму «Паралипомены к Батрахомиомахии» (своеобразное дополнение к древнегреческой поэме, которую переводил в юности).
Предположительно в 1828 году Леопарди публикует маленькое стихотворение «Подражание» («Imitazione») – вольный перевод «Листка» Антуана Венсана Арно, своего французского современника, члена Французской Академии, изгнанного из Франции в эпоху Реставрации за приверженность Наполеону. Само стихотворение («La feuille») было напечатано в том же «Спеттаторе» в 1818 году. Романтики оценили и восприняли этот первый в европейской поэзии образ гонимого бурей листка как символ свободы и одиночества.
Пушкин писал в 1835 году о «Листке» Арно: «Участь этого маленького стихотворения замечательна. Костюшко перед своею смертью повторил его на берегу Женевского озера. Александр Ипсиланти перевел его на греческий язык; у нас его перевели Жуковский и Давыдов».
В 1841 году Лермонтов напишет стихотворение «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…», тоже вольное подражание, которому суждено стать русской классикой.
В своем «Подражании» Леопарди задался целью показать преимущество итальянского языка над французским, который считал сухим и рационалистичным. Но и подражая, Поэт остался самим собой.
Привожу здесь мой перевод обеих греческих од Леопарди.


ODAE ADESPOTAE


К Эроту

В чаще лесной уснувшим
Нашел я Эрота.
Тихо подкрался
И сплел ему цепи из роз.
Он, лишь проснулся,
Путы порвал и сказал:
Знай, из моих тенет
Не уйдешь так скоро.


К Луне

Ныне Луну буду славить, небес царицу!
Ты, среброликая, правишь ночью тишайшей:
Светлая – темными снами. Также и звезды
Славят тебя – ты небосклон озаряешь,
Правишь златой колесницей, из сонного моря
Резвых коней выводишь, и – пока люди
Всюду мятежным снам своим предаются –
Молча в ночи свершаешь путь одинокий,
И на вершины гор, деревья и кровли,
И на озера свет кладешь серебристый.
Видишь все сверху – воры тебя боятся,
А соловьи летней ночью голосом нежным
Песни тебе поют средь листвы блестящей.
Путникам ты дорога, восходящая мирно.
Чествуют боги тебя, почитают люди,
О высочайшая, с ясным взглядом и ликом,
Свет свой во тьме несущая невозмутимо!

Татьяна Стамова

Купить в интернет-магазинах: