Бородаевский А.Д.

Всякая всячина: Поэмы, стихотворения, рассказы, переводы, публицистика, миниатюры. – М.: Водолей, 2014..–480 с.

ISBN 978–5–91763–205–6

Эта книга – своеобразный отчет автора о «второй жизни», о многолетних попытках присутствия в Литературе. В ней есть что почитать в разных жанрах. «Рыжие туманы» – поэма о неправильной любви. «Театр Андрюшки» с многозначительным подзаголовком «Дешевые представления для зрителей моего и вашего поколения» сохраняет острую социальную злободневность. «Шутки ледостава» – сетование на непредсказуемость погоды и причудливость изгибов российской политики. Стихи о любимой природе и нелюбимом обществе. Яркие впечатления от «Свиданий с географией». Объяснение в любви Индии и Японии. Рассказы – вовсе несерьезные и два даже очень серьезных. Немного «ненаучной фантастики». Отважные переводы шедевров великих поэтов – с русского на английский и с иностранных языков на русский. Русские тексты известных немецких «ретро»-шлягеров. Толика юмора, порой довольно черного. Наконец, несколько остропублицистических статей, опубликованных в последние два года в известной англоязычной японской газете.

 

 


ВМЕСТО ЭПИГРАФА


Когда резвящиеся музы
тебя щекочут
по ночам
и силлабические бусы
звенят и скачут
по плечам,
способность к сну
и стыд
утратив
и грань
меж миром и собой,
ты
нерасчетливейше тратишь
свой дар,
отмеренный судьбой –
чтоб,
силы исчерпав к рассвету,
готовый сдаться
и заснуть,
в последний раз припомнить
эту,
тобой же
поднятую
муть...

<31 декабря 1989>




ИЗ ПОЭМЫ «ЛЕТАТЬ!»
(ПРОЛОГ)

В морозную прозрачность февраля
дымы восходят зыбким парфеноном.
Москва по лету не тоскует зря,
пыхтит себе бензином и озоном,
а сверху небо стынет беспризорно
корзиной подсиненного белья.

Наискосок ползущий серпантин
проблемы абсолютно не решает.
Безлюдья неба он не нарушает:
пилот один, и Божий Мир один,
и лишь подбрюшье неба оглашает
вороний грай из обжитых вершин.

Когда же на макушке лета, в сушь
лазурь распорет ножницами грома
и каждой порой ждешь нежданный душ,
добытый причитаньями кликуш,
вдруг озарит, что это все знакомо,
и, точно лазер взрезал глаукому,
прозришь: не залпом громовых «катюш»
природа огласила эту глушь,
а кто-то юный взмыл с аэродрома,
взорвал барьер – и оказался дома…

Какой восторг, пройдя сквозь камыши,
разбить веслом затон своей души!

<1986>


ФЕВРАЛЬСКИЙ ЭТЮД

Над зимним городом, как толстое стекло,
Заголубела высь, а в ней возникли птицы.
Метель полночным ветром унесло,
И рампа солнца весело дымится.

Чернильный крокус утвердил свой цвет.
(Горшочек стоит сорок пять копеек!)
А горний храм сосулечный нет-нет
И прозвенит курантами капели.

Прищуришься, и выдержать едва
Янтарный свет – предощущенье лета.
И не поймешь, кружится голова
Иль это раскрутилась вся планета.

<1977>


* * *

Несносна ранняя весна –
какая слякотная серость! –
но почкам кожица тесна,
а в сердце хмель и оголтелость.

Еще скворцы не прилетели,
в венце сосулек – каждый дом,
от легкой утренней метели
вмиг поседел металлолом.

Но в низком небе – шум крылатый,
кроссовками исчерчен парк,
и хоть озябший вид у статуй,
а сразу видно – это март!

Блаженны, кто любить успели,
пока не заглушил «Фантом»
чечетку радостной капели
и поцелуи под зонтом.

<1983>


СРАЖЕНИЕ

Как танк, сквозь щебень прет лопух,
репей за ним ползет пехотой,
скопив в боеголовках пух,
ведет артподготовку тополь,
воздев культяпки к этажам,
кусты упрямо гонят прутья,
по крупноблочным блиндажам
палят зеленые орудья.

В кострах осенних сожжены
их прошлогодние потери,
а дворники окружены,
и под напором обалдели,
но не сдаются – речи нет! –
как метлы на асфальте звонки
когда их армия чуть свет
метет ольховые лимонки!

<1981>


ЛЕТНИЙ РОМАНС

Благословен еловый бор
С сквозным березовым подмесом,
Где рыжик, груздь и мухомор
Таятся под густым навесом,
В косом луче слетает лист,
Как долгожданная записка,
И мелодичный пересвист
Звучит взволнованно и близко.

Под этой сенью ждет людей
Тревог и горестей забвенье,
Здесь проживает Чародей,
А с ним покой и вдохновенье.

Благословен еловый бор,
Свои шпили взметнувший к небу,
Живой торжественный собор,
Зеленый остров в море хлеба.

<1974–1976>


ИЮЛЬ

Еще рябиновые грозди
тщедушней,
чем у бузины.
Еще не выкованы гвозди –
прибить
пейзаж
к кресту зимы.

Но есть неистовство
в цветенье,
отчаянный хмельной угар,
как будто
каждое растенье
спешит явить
свой Божий дар.

И та же удаль
в ливнях грозных,
в сплошных потоках,
что ни ночь,
глухих
к любым упрекам слезным
в благом стремлении
помочь,
чтоб в темных склепах
корнеплоды –
слепые детища земли –
не чая солнца
и свободы,
легко и радостно росли…

<1990>


ЛЕТО В УБОРАХ

Есть понятие – «лето на даче» –
свод восторгов, находок, утрат…
В нем сквозь травы процежен
и схвачен
земляники крутой аромат.
В нем безделия пляжного прелесть
и прогулок пленительный труд.
В нем лесов затененная прелость,
где сквозь листья грибы так и прут!

«Цепкой стали противится рыба»,
«от опят не в подъем кузова» –
где еще мы наполнить
могли бы
содержанием эти слова?

Сладко пахнет несжатой травою
по пути на белеющий пляж,
а вокруг раскатился волною
среднерусский щемящий пейзаж.

Как мотки серебристой ангоры,
разлеглось стадо осокорей
у подножья селенья Уборы,
близ жемчужины русских церквей.

Что нам пыль, комариные меты,
мухи, жажда, засушливый зной –
что все тяготы лета
пред этой
православной живой красотой?

Вспоминая зимою о лете,
вижу образ сквозь дымку ресниц:
без рубах загорелые дети
над кругами сверкающих спиц…

<1987>


РАДОСТИ ПОЗДНЕГО СЕЗОНА

Где больше неба мне – там я бродить готов,
И ясная тоска меня не отпускает
От молодых еще, воронежских холмов
К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.
Осип Мандельштам

Почему я не мог
молодой
этим всем насладиться?
Чтоб, как сладкий
табак,
по ночам
раскрывались стихи,
из-за лунных лесов
прилетала на зов
чудо-птица,
унести меня вдаль,
пока не
прокричат
петухи…

Почему я не мог,
сжав упругие перья
в коленах,
облететь разомлевший
в испарине
Витебск–Париж,
чашу вод пересечь,
покружить
над золой Карфагена
и обратно –
в Европу –
юркнуть,
как воронежский стриж?

Почему с сединой
небо ближе
и чудо
доступней?
Я могу
майским ливнем
сирень растрепать
в декабре!
И впустить в себя мир,
и его отразить
целокупно,
и заснуть кувырком,
и воскреснуть
на светлой заре!

<1988>


КАЛЕНДАРИК

Памяти Георгия Оболдуева

Трескучая праздничность января
Раскисшие февральские сумерки
Звонкоголосая мартовская надежда
Подмороженные акварели апреля
Новорожденная майская свежесть
Грубоватые июньские ласки
Приятные чрезмерности июля
Пышная простонародность августа
Розовощекие ароматы сентября
Лоскутный октябрьский шелест
Отходчивые угрозы ноября
Божественная декабрьская аскеза


 

УПА–8,
ИЛИ
ПРИВЕТ ОТ ТЮТЧЕВА

 

Шел я однажды по Каляевской. Ну, и названьице, скажу я вам; и что характерно – не переименовывают! …Так вот, был душноватый летний день, а я шел и любовался новым жилым кварталом, гордостью столичных градостроителей. Старье, что они тут посносили, чтобы всю эту новорусскую урбанистику возвести, конечно, и в подметки не годилось. В общем, шут с ними, с безликими мещанскими домишками – два этажа, восемь окон по фасаду.
Хотя… Чуть дальше от Кольца, например, сразу же за метро стоял здоровенный купеческий домина. Одет был в белый глазурованный кирпич, а сбоку по стене шла надпись, выложенная из таких же кирпичей, только по-гжельски синих. Вместо, так сказать, вывески: МЯСНАЯ И РЫБНАЯ ТОРГОВЛЯ. Вот его, этого дома, до сих пор жалко.
Ну да ладно! Не такое ломали – и то ничего. А кое-что потом даже отстроили заново. Как когда-то было, точь-в-точь. В виде извинения, так сказать, за прошлые ошибки. Кстати, некоторые считают, что Сухаревка в новом варианте в чем-то даже выиграла по сравнению с той, что попала под топор большевикам. Композиционно, да и стройматериалы – еврокласс! Андрюша Вознесенский со товарищи могут радоваться.
Вот примерно так я рассуждал, лениво прогуливаясь вдоль нового квартала и наслаждаясь отсутствием спешки. Нижние этажи шикарной новостройки испускали соблазнительные кофейные пары, приглушенную рок-музыку, щетинились и сверкали неоновой рекламой. Прямо Сингапур какой-то.
Впрочем, одна из вывесок вырубалась из кооперативно-общепитовского ряда. Изящным блоковским почерком из голубых трубок по фасаду было выложено: ДРУГ ПОЭТА.
«Это что, магазин?» – подумал я, стараясь проникнуть взглядом сквозь витринное стекло. И точно, это было новое – с иголочки – торговое заведение. Броско отделанный зал, отличное освещение. А на сверкающем, еще не затуманенном московским смогом стекле изнутри скотчем было прилеплено большое объявление:

 

Поступили в продажу НОВЫЕ ПРОГРАММЫ
к Универсальному Поэтическому Альтератору
(УПА–6, УПА–8, «Пегас», «Дельта» и др.)
Программы серии «Б» отпускаются по
безналичному расчету

 

«Ну и ну! – только и подумал я. В некотором ошеломлении пропустив в дверь эффектную блондинку в соломенной шляпке с коленкоровым букетиком фиалок, пришпиленным сбоку, я проскользнул внутрь вслед за ней.
Вращающиеся этажерки с книгами в ярких суперах, стенды с канцпринадлежностями, лицензионные машинки «Оливетти» (Моска). Народу было немного, только у дальнего прилавка толпились. Я подошел поближе.
Здесь явно работал мастер своего дела. Молодой, с налетом слегка приблатненной элегантности продавец – усики а-ля Штирлиц, когда тот ходил на свидание к партайгеноссе Борману. У тех, кто уже отобрал товар и оплатил покупку, он одной рукой принимал чек, а другой, не теряя контакта с клиентом, уже выхватывал из размещенных по стене пронумерованных ячеек нечто плоское и яркое, на манер магнитофонных кассет – одну, другую, третью – тут же превращал все это в аккуратно заклеенный сверточек и помещал его в глянцевитый фирменный пакет, а между тем уже выслушивал и комментировал пожелания следующего покупателя, не забывая наградить улыбкой отходящего. Классная работа.
Я прислушался…
– Пожалуйста Симонова, Твардовского и… Эренбурга…
– Военного?
– Да. Вон того. Э–4, кажется?
– Видать, воспоминания надумали?
– Гм, пожалуй. Пора создавать Главную Книгу.
– Счастливого творчества!
– Блок есть?
– С утра был. Расхватали.
– А когда теперь будет?
– Трудно сказать. Зайдите во вторник…
– Дяденька, а Михалкова можно?
– Иди, иди, девочка. Здесь не игрушки!
Я стоял пораженный. Чем они тут, черт возьми, торгуют? Записями стихов? В авторском исполнении? Нет, не похоже. «Здесь не игрушки»… Чепуха какая-то.
– Значит так. Маяковский – выпуск второй. Светлов… Багрицкий… Рождественский – естественно, Роберт.
– По безналичному?
– Нет. Представьте, я себе.
– Пожалуйста, пожалуйста. Хоть Демьяна Бедного. Просто «гражданку» чаще организации берут…
– Здравствуйте, Витюша. Сегодня мне Мандельштама и… Есенина.
– Добрый день-с, Юрий Петрович. Что это Вы, Есенина? Или в подарок?
– Это я для сына. Возраст такой у балбеса. А Осипа Эмильевича, натурально, для себя…
– Ну, тогда все ясно. Кстати, обещали в понедельник Бориса Леонидовича подкинуть. Раннего. Вам оставить?
– Конечно, Витюша. Как всегда.
– Ну и отлично-с. Дома все в порядке? Привет Лариванне…
– Спасибо. Непременно.
Следующим к прилавку пододвинулся пожилой сухощавый мужчина в светлом плаще. Немного не по погоде.
– Мне Тютчева, пожалуйста. Два экземпляра. И Фета.
– Если не ошибаюсь, Вы у меня Тютчева уже брали недавно. На той неделе?
– У Вас хорошая память, молодой человек.
– А как же. Индивидуальный подход-с. И что же снова?
– Да сигнал что-то ослаб. Качества не дает.
– А может, дело не в ленте? У Вас какая техника?
– Да нет, мой «Пегас» еще тянет. А вообще – расстройство одно. Стараешься, стараешься – а класса нет. Возьму лучше в запас!
– Ну и правильно… Слушаю Вас?
– Мне Окуджаву и Высоцкого…
Пожилой в светлом плаще неуверенно топтался посреди магазина, точно не знал, что делать с полученным свертком. Вид у него был расстроенный. Я воспользовался случаем и обратился к нему, надеясь на разъяснение. Каковое и получил.
– Ради Бога, извините!
– Да? Чем могу?
– Вы только что купили…
– Купил. Тютчева купил. И Фета, Афанасия Афанасьевича. А что?
– Да, ничего, собственно. Просто… Я человек новый. Что это значит – «купил Тютчева»?
– Ах, Вы об этом!
Старик усмехнулся, и лицо его сразу утратило обиженное выражение. Властным жестом он отодвинул меня в сторону, освобождая путь служителю, катившему полную тележку пестрых коробочек. Вторым мановением руки он опустил меня в мягкое кресло и уселся сам.
– Значит, интересуетесь, что здесь происходит? Похвально, похвально, молодой человек. Хотя и странновато как-то…
– Что, простите, странновато?
– Да то, что Вы не в курсе. Все-таки веха в истории нашей словесности. Вся Москва только о том и говорит. Бурлит… Журналы в осаде. Вы один ничего не знаете…
– Так объясните, пожалуйста!
– А я что, по-вашему, делаю? Я и объясняю. Москва, говорю, гудит. Мало-мальски интеллигентный народ из провинции валом валит. Питер иззавидовался весь. Все словно с ума посходили. И впрямь – ну кто из нас не мечтает стать поэтом? Вот Вы, мечтаете?
– Мечтаю, конечно. И пишу. Помаленьку.
– А вот это придется бросить. Как пить дать. Ну, что Вы теперь против них? Или против меня, наконец? Вот купил я тут, к примеру, программку Тютчева. Сейчас приду домой, включу своего «Пегаса», поставлю кассетку – и минут за двадцать, пока чайник будет закипать, сотворю ге-ни-аль-но-е стихотворение! «Умом Россию не понять…»
Он заговорически усмехнулся.
– Но ведь это уже написано! Про Россию! – попробовал я вставить слово.
– Ну, и что? Это я так – для примера. В общем, налажу «Пегаса», подключусь – и пройдусь себе спокойненько по ковру, подумаю. А потом сяду – и р-р-раз.! Прямо набело и накатаю, представляете?
– Не представляю. Вот Вы говорите – сами сотворите! Так причем тут тогда «Пегас»? Или Тютчев?
– Да ведь в нем-то, в «Пегасе», да в программе тютчевской ведь все и дело! Что я без них? Так, философ-прозаик. А с ними…
Вот на днях взгрустнулось что-то. Холодновато было в квартире, ведь задождило опять. Помните? Так вот, сел я, значит, надел контактную шапочку. Такая, знаете ли, на манер тюбетейки. К аппарату придается. Установил сигнал помощнее. Задумался… Сижу, мол, один в квартире. Курю. Одиноко как-то. Собака с сыном на улице, гуляют. Словом перемолвиться не с кем. И все почему-то прошлое вспоминается. Когда сильно помоложе был. А что впереди? Один холод на сердце.
И что Вы думаете? Такая приятная истома нашла. Машина гудит тихохонько, голове тепло. И накатило… Да Вы послушайте!

Сижу задумчив и один.
Гуляет с псом подросший сын.
Я одинок.
С тоской мечтаю о былом,
Курю в унынии моем
И пью лишь сок.

Былое было ли когда?
Где юные мои года?
Что впереди?
Что б ни пришло –
Глядишь, прошло.
Зияет черное жерло
И лед в груди…

Правда, хорошо?
– Правда! И похоже… Только зачем?
– Как, зачем? Неужели не ясно? Ну, хочется ведь иногда создать что-нибудь. Выразить себя, так сказать. Раньше, что? Мучайся, сколько влезет, а результат – ноль. А теперь – пожалуйста. Я, например, Тютчева очень уважаю. Ну, и других кое-кого. Из того же времени. Так что это, согласитесь, большое благо. Поставил нужную программу – и вот вам Тютчев. Почти…
– Да-а…
Я обескуражено тряхнул головой. Он продолжал.
– Жаль, программа быстро изнашивается, врать начинает. Пленка-то наша, не импортная. Не держит импульса, как надо бы. Приходится заменять. Расходы, конечно. Зато…
– А как Вы знаете, что сигнал ослаб?
– А чего тут знать? Сразу же видно. Задумаешь серьезную тему, в духе оригинала, так сказать. А получается? Чушь какая-то. Вместо Тютчева – что-то совершенно непотребное, современное какое-то.
– А нельзя ли поподробнее, – взмолился я, всерьез заинтригованный. – Если, конечно, не трудно…
– Охотно, молодой человек, охотно. Потому как поучительно… Вот замыслил я, буквально вчера, философское стихотворение. Что, мол, условия жизни меняются, наука, так сказать, идет вперед, люди становятся образованнее, а жить по-прежнему тяжело, вокруг полно несправедливостей и вообще. И что, думаете, написалось? Минуточку, попробую вспомнить хотя б начало. А, вот…

Рваными лаптями люди… нет, масса…
масса, значит… грязь месила,
В лаковых каретах проплывала знать.
И никто не ведал, что в науке – сила,
Век сменялся веком, прежнему под стать…

– А что? – вступился я. – Чем это Вам так не понравилось? По-моему, неплохо! Хотя, конечно, никакой не Тютчев…
– Не Тютчев! Это еще цветочки. Вы дальше послушайте:

Наш двадцатый, атомный – тоже не подарок…

Представляете? Не подарок…

Трудно сердцу выдержать шум и суету.
Знать же мчит стремительно…

в лоне… нет, кажется, в недрах… да, в недрах – и чего бы Вы думали?

– в недрах иномарок,
В Чайке бронированной, в персональном ТУ…

Во-о-о как! А дальше вообще диссидентщина пошла…
– А может, дело совсем не в программе? Может, этот Ваш «Пегас» просто мыслит на современный манер? Научился, в общем. Тяготеет к эпатажу, к модным реалиям?
– Да ну Вас! Нет, все дело в импульсе. Я уже сто раз проверял. Свежую программу поставишь – и все в порядке:

Люблю вселенский гнев. Люблю сие, в природу
веленьем Господа низвергнутое зло…

– Да, это совсем другое дело. Чистый Тютчев. Спасибо Вам за науку. Просветили!
– Не за что! Так Вы все поняли?
– Понял! ВСЕ понял. Спасибо Вам огромное!
– И мой Вам совет – бросьте стихи. Или покупайте «Пегаса». Желаю здравствовать!
Он твердо зашагал к выходу, и дальше – навстречу свободному творчеству. А я остался стоять, приходя в себя. Что же это, сограждане? Неужели народ и впрямь попер в поэзию? Интересно! И куда это нас заведет? Москва ведь и раньше была… того, насчет стихов. Вот он говорил, журналы уже в осаде. Ну и дела!
Незаметно для себя, я снова оказался перед бойким прилавком. Здесь все было по-прежнему, разве что людей прибавилось.
– Кирсанова и Заболоцкого!
– Прошу. Вам?
– Мне, в-о-он там, справа, Е–17.
– Ранний Евтушенко?
– Да, спасибо!
Совсем еще юный мальчик, розовый, щеки в пушку. Получил своего Евтушенко, но все не спешил уходить. Мялся у прилавка.
– А старики есть? Ну, Вячеслав Иванов, Сологуб, Юрий Верховский?
– Гражданин, Вас же уже обслужили! – заметил, напирая сзади, сутулый мужчина неопределенных лет.
– Извините. Мне надо… Мне только узнать…
– Здесь всем надо. И зачем тебе, такому молодому, Серебряный век? А как же тогда с «молодым Евтушенко»?
– Евтушенко – это… для души. А вообще кружок у нас. Кружок, понимаете? Неосимволисты мы! Так чтó со стариками?
– Этих пока не тиражируют. – с готовностью присоединился к разговору «Штирлиц». – Есть, впрочем, слушок, что осенью…
– Жаль. Нам бы сейчас. Пока время есть, каникулы…
Юнец отошел, не слишком довольный. А торопивший его гражданин вдруг зримо засмущался.
– М-м-м, я…
– Вам? Говорите!
– Да я… Знаете ли. В общем, мне бы… Петрарку. Или Шекспира, сонеты… Лирическое что-нибудь.
– Шекспир давно не поступал. Петрарка должен быть… Эх, только на языке оригинала осталось. Будете брать?
– Ну, это… не совсем…
– Тогда Пушкина возьмите. Это – на любой случай. Всего пять-восемьдесят. Кстати, редко спрашивают. И еще… могу посоветовать Ахмадулину. Отличная, между нами, лирика-с.
– Но она же… извините, женщина!
– Ну, это пустяки! Пол устанавливается настройкой.
– А почем, хм… Белла?
– Семнадцать пятьдесят. Но, ей-богу, есть за что. Так Вы выбивайте, я отложу…
Тут я увидел, что следующей к прилавку продвигается она. Ну, та дама, с букетиком на шляпке. Которую я еще в дверь пропустил.
– Мне, пожалуйста, Цветаеву и Ахматову.
– Для Вас, мадам!
– Спасибо. Вообще-то я не замужем…
Она отошла – а я за ней. Выйдя из толпы, дама не торопилась, точно задумалась. Это был мой шанс!
– Здравствуйте. Простите ради Бога. Так получилось, что я случайно присутствовал… Вы вот… взяли Цветаеву.
– Ну? Цветаеву!
– Просто… я восхищен. У Вас такой вкус! И Анна Андреевна, конечно, тоже… Вы давно… пишете?
– С седьмого класса. Но серьезно – только недавно. Зато теперь можно по-настоящему!
– Я еще раз всячески прошу простить меня. Но… Не могли бы Вы прочесть что-нибудь… свое?
Она смерила меня взглядом. Я не убрал глаз – и она смягчилась. Мы отошли к витринному окну. Снаружи, похоже, собирался дождь.
– Что же Вам почитать? Ну, хоть это вот…
Она вся подобралась.

Порознь! – даже на ложе страсти
Порознь! – даже когда в такси
Порознь! – какой бы причудливой масти
Карты нам ни сметал Торгсин…

Впрочем, это не совсем удалось. Тут какое-то маяковское влияние. Лучше вот это:

Был он тревожным, юным, ревнивым,
Любил меня, как трава – грозу,
А я все стремилась куда-то мимо,
Холодная, и ни в одном глазу…

Хотя и тут… Что-то еще не совсем то…
– А мне понравилось! Очень образно. И даже от Владим Владимыча – к месту как-то. Оригинально. Особенно для дамы…
Она даже раскраснелась от удовольствия. Впрочем, продолжать чтение не стала. А предложила:
– По-моему, будет гроза. Может быть, Вы меня проводите немного? Я вижу, у Вас зонт…
– О чем речь! Конечно, провожу. Только… можно я на минутку к продавцу? Один вопросик – и назад. Подождите меня здесь. Ну, пожалуйста!
Я снова кинулся к прилавку. Толпа между тем чудесным образом поредела. Может, из-за боязни дождя? Продавец, повернувшись спиной, что-то переставлял в стеллажах. Я решительно постучал по стеклу прилавка. Он обернулся.
– Извините, у меня к Вам вопросик. Тут, я слышал, многие работают с «Пегасом». А в объявлении у вас – УПА–8, «Дельта» какая-то. Что же все-таки лучше? И где это можно купить?
Продавец сочувственно усмехнулся.
– Вообще-то технику от нас взяли. Теперь только на Страстном, наискосок от памятника Пастернаку. Знаете? Это тут неподалеку. Только редко бывает. Раньше хоть к концу квартала подбрасывали, для плана. Нам-то хорошо, что перевели: покупатели замучили, требовали демонстрации в действии. А на это время надо. Тот же план по кассетам горел. Людей-то нет…
– А все-таки, что, по-вашему, лучше?
– Не знаю, что и сказать. Отечественные – они все вроде почти одинаковые. УПА – эту в Воскресенске делают, а «Пегас» – могилевский. Кассеты ведь тоже все больше наши, стандартные – так и качество одно. Вот обещают, что рижане с нового года будут давать что-то новенькое, вместо «Дельты»…
– Так что, лучше подождать, значит?
– Зачем ждать, дорогой? Берите импорт. Вон, в коммерческой лавке-с, чуть выше – всего навалом. Кусаются, правда. Но за шесть–семь взять можно.
– Это что, семь тысяч?
– А Вы как думали? Это вам не видео. Те уж давно по две-три…
– Все-таки дороговато…
– Да не жалейте Вы. Зато какой эффект! И Вознесенского берет, и Хлебникова, и этих, новых… А с отечественными – одна беда. Вот тут недавно один чудак Кирсанова взял. А через час буквально, прибегает, жалуется. Мол, совсем новая была машина, и все равно уже пришлось в ремонт снести. А ведь это «Дельта», она все же вроде получше. Да что говорить! Или инсульт заработаете…
– Спасибо... Виктор! Ведь Вас Виктором зовут? Я подумаю…
– Подумайте, конечно. Все-таки не утюг-с покупаете. Только мой Вам совет – японскую тоже не берите. Лучше европейскую или штатовскую. Что-то у них там, у желтяков этих, не то. Заказываешь, к примеру, Толстого. Алексея Константиныча, натурально. А выходит… Тьфу!

Сидела лягушка под ивой в пруду,
Свой лотос теперь я вовек не найду…

Нет, лучше уж штатовскую берите. Без фокусов чтобы.
– Еще раз спасибо. А Вы не могли бы как-нибудь… Ну, со мной сходить, помочь выбрать? Я бы, конечно…
– Это надо созвониться. Вот мой телефон. Домашний-с. Надумаете, звякните!
– Спасибо, Витя. Я позвоню.
Дама уже немножко нервничала. Я извинился, и мы вышли из магазина. Опасения насчет дождя оказались ложными. Тучу пронесло, и снова становилось душновато. Пригласить ее в кафе? Но здесь за чашку, небось, десятку слупят. Запросто. И я воздержался. К тому же хотелось просто погулять. Одному, без помех. С дамой и так все было ясно.
Точно подслушав мои мысли, потенциальная спутница взглянула на небо и бодренько проговорила:
– Ну, вот видите, все обошлось!
Судя по всему, она тоже произвела переоценку моей персоны.
– Так что я, пожалуй, сама дойду! До свидания…
– До свидания. Спасибо за концерт.
Мы оба рассмеялись с облегчением, и разошлись в разные стороны. Почему-то меня повернуло назад, к Кольцу. Исследовать роскошный квартал дальше что-то расхотелось. Семь штук! И все за то, чтобы писать чужие стихи. Тьфу, да и только. Сам напишу!
Тут меня окликнули. Юркий юноша в курточке, отделанной цветным стеклярусом, в малиновых джинсиках и с фианитовой серьгой в ухе придвинулся вплотную и страстно зашептал:
– Барков есть, Алешковский, Лимонов. Блатняга есть. Ну, шансон! По три номинала всего. В баксах – дешевле…
Я шарахнулся прочь – и только у перекрестка решился перейти на безопасную трусцу. А по Чехова и вовсе пошел обычным своим ходом.
«А вообще-то… ну и времена, если вдуматься, – лениво крутилось в моей голове. – Нет, но зато как шагаем! Ну, кто бы еще вчера посмел возмечтать, что сможет писать, как Пастернак? А теперь это становится доступным, можно сказать, что каждому. Был бы вкус – выбрать программку позаковыристее. Ну и, конечно – штук шесть «деревянных». Хотя наши все же подешевле… А этот, со стеклярусом – так, издержки времени. А когда-нибудь, глядишь, и в кредит начнут давать…»

<1990, 2010>

Купить в интернет-магазинах: