Тахо-Годи Е.

Друг бесценный: Четыре истории о любви. – М.: Водолей, 2014 – 240 с.

ISBN 978–5–91763–203–2

Елена Тахо-Годи – филолог, поэт, прозаик; лауреат премий журналов «Звезда» и «Юность», премии «Серебряный век», номинант премии «Ясная Поляна» и «длинного списка» премии «Московский счет».
В книгу вошли четыре новеллы о любви – как публиковавшиеся в журнале «Звезда», так и печатающиеся впервые. Героини этих новелл ищут и не находят ответа на вечные психологические вопросы: почему надежды на счастье оборачиваются разочарованием, дружба – предательством, любовь – изменой или обманом, встреча – разлукой и одиночеством.

 



БЛАГОРОДНЫЙ СУП

 

Закончив бесконечный разговор с заведующей отделом, которая её и в командировке умудрилась вызвонить по мобильному, Аня спустилась в зал, где шёл банкет по случаю закрывавшейся сегодня конференции. Банкет был уже в разгаре. Оглядывая с порога столик за столиком в поисках свободного места, Аня увидела Сорокина. Он её тоже заметил и с присущей экспансивностью сразу же привскочил, издали жестикулируя и кивая, так что она вынуждена была направиться именно к нему – в конце концов, без него она вряд ли попала бы на эту достаточно элитную научную тусовку.
– Анечка, Анечка!.. Что же вы опаздываете, душенька? – бархатисто баритонил Сорокин. – Садитесь с нами. У нас здесь совершенно мужской стол. Будете нашей Прекрасной Дамой, а мы – вашими паладинами.
Аня чуть не фыркнула – собравшиеся за сорокинским столиком «паладины» все как на подбор были один старше другого, но зато, так сказать, конференционные сливки. Да и мог ли Сорокин предпочесть менее респектабельное общество? Он, с таким трудом выбивавший в советское время загранкомандировки, теперь блаженствовал, окружённый в стенах alma mater светилами современной славистики.
– Вы знакомы? – не унимался Сорокин. – Как? Три дня конференции, и вы ни с кем не познакомились? Только по докладам? Нет уж, господа! Позвольте тогда по всем правилам этикета представить вам Анну Николаевну Серову, нашу гостью, очаровательную и подающую большие надежды.
– Анна Николаевна, позвольте вам представить профессора Бари Олтона…
Усатый Олтон, глядя в смеющиеся Анины глаза, снисходительно оскалился широкой американской улыбкой.
– Профессора Самуила Геркевича из Иерусалима…
Самуил Яковлевич нервно передернул плечами.
– Профессора Франсуа Ланте… Сорбонна!..
Подбородок месье Ланте на мгновение опустился к белоснежному воротничку.
– Профессора Энрико Лапатти, университет Рима…
Белая шевелюра заколыхалась.
– Профессора Ивана Сергеевича Виельгорского, Эдинбург.
«И далее по программе без остановок», – подумала Аня, когда, откинувшись в изнеможении от патетически провозглашенного перечня, Сорокин дал ей наконец возможность сесть рядом с собой за стол.
После вызванной Аниным появлением мизансцены прерванный общий разговор постепенно возобновился. Аня в него не вмешивалась, занятая больше закусками и бифштексом. Умных речей она наслушалась за три дня заседаний на три месяца вперед, а за сегодняшний день ей первый раз удалось поесть. Вместо завтрака она судорожно доправляла доклад, хотя предчувствовала (и совершенно справедливо), что поставленная в самое невыгодное время – первой на утреннем заседании в последний день конференции – будет читать его в пустом зале. В обеденный перерыв помчалась в рукописный отдел института посмотреть нужные для дальнейшей работы материалы. Да и по статусу ей, недавней аспирантке, в таком профессорском кругу лучше было помалкивать. Старательно поглощая бифштекс, она только переводила глаза с одного говорящего на другого – с вальяжного Олтона на немного вертлявого Лапатти, с ехидничающего Геркевича на элегантно-чопорного Ланте, на усердно жестикулирующего Сорокина или сидящего слева от нее Виельгорского, который большей частью молчал, время от времени так же молча подавая Ане то хлеб, то блюдо с салатом, словно сострадая её молодому аппетиту. При этом его лицо, чуть одутловатое, как бывает у людей с больным сердцем, принимало выражение заговорщицкое. Любуясь его аристократически-изящными руками, незаметно придвигавшими к ней то одно, то другое, Аня чуть было не задала вопрос – не из тех ли он, связанных с Гоголем, графов Виельгорских, но постеснялась и решила выяснить это постфактум у Сорокина.
Однако, когда Виельгорский пододвинул ей собственную порцию десерта, Аня тихо запротестовала.
– Вы молоды. Вам не повредит, уверяю вас, – улыбнулся Виельгорский и придвинул пирожное поближе.
– Сомневаюсь, – сказала Аня, осторожно отстраняя соблазнительную тарелочку.
– А вы попробуйте.
– Иван Сергеевич…
– Да попробуйте же!
Аня потянулась к осыпанной белой пудрой золотистой корочке с тяжёлым вздохом – и они оба рассмеялись.
– А?.. Что?.. О чем?.. – завертелся Сорокин на их смех, не обращавший в пылу беседы с Геркевичем и Ланте происходивших на левом фланге маневров.
– Не волнуйтесь, дорогой Степан Богданович, Иван Сергеевич смеётся не над вами, а над тем, как я борюсь с пирожным.
– Боретесь с чем?..
– С пирожным.
– Анна Николаевна, Анечка, всё-то вы младенчествуете! Лучше бы послушали, что Самуил Яковлевич говорит о нарративе. Потрясающе! Потрясающе!! Но, глубокоуважаемый Самуил Яковлевич, если с вашей точки зрения нарратив понимается исключительно как…
Но Аня так и не узнала, в чем заключались потрясающие открытия Самуила Яковлевича в области нарратологии.
– Я хотел бы вас, Анна Николаевна, поздравить с изящным сегодняшним докладом. Я слушал его с большим наслаждением, – говорил ей Виельгорский, чью массивную фигуру она утром с трепетом увидела в первом ряду пустого зала, когда выходила за кафедру. Слушать похвалу от такого знатока, как он, было приятно.
– А мне понравился ваш. Очень поэтичный…
– Вот как?..
– …и так продуманно композиционно выстроенный.
– К старости этому постепенно научаешься.
– О, не всегда!.. далеко не всегда, – парировала Аня, переводя взгляд на Олтона, выступавшего на пленарном заседании битых полтора часа.
– Ну, ваш аргумент, конечно, весом, соглашусь, – продолжал Виельгорский, улыбаясь лишь уголками глаз, – но что поделать: нет правил без исключений. Скажите лучше, давно ли вы занимаетесь Гоголем?
– Я защитила о нём кандидатскую три года назад. Писала о нём же дипломную работу.
– То есть всю свою научную жизнь… Прекрасно. Завидное постоянство. У меня по вашему докладу был один вопрос. Не задал сразу, чтобы нечаянно не смутить вас. Вы ссылались на некого Комарова, мне совершенно не известного. Вероятно, не столичный, а какой-то провинциальный автор? Не могли бы вы прислать по электронной почте точную ссылку или, быть может, если не затруднит, отсканированный текст его статьи. По приведенной цитате, мне показалось, что работа действительно заслуживает внимания. Вот моя визитка. Напишите мне сюда, в записную книжку, ваш электронный адрес: если вы забудете мою просьбу, я вам напомню. Ох, не зарекайтесь, что не забудете... Молодые женщины, даже если они кандидаты наук, особы легкомысленные. Нет, нет, тут исключений не бывает. Вот увидите, придётся мне напоминать. Ну, естественно, проверим. А пока, хотите, я налью вам еще вина? Розового или белого? Давайте розового… Да, Степан Богданович, мы хотим выпить. Конечно, можно к нам присоединиться. За что пьем? За поэтическую гармонию и изящество. Самуил Яковлевич, и вы с нами? Несмотря на нарратологию?.. И вы все, господа?.. Ну, что же, очень славно. Конечно, и за Анну Николаевну выпьем, любезнейший Степан Богданович.

Через два месяца Аня получила по электронной почте от Виельгорского скорее записку, чем письмо. Весь текст умещался в двух строчках. «Глубокочтимая Анна Николаевна, – писал он, – в начале осени Вы обещали мне выслать библиографическую справку о работе Комарова. Возможно ли ее получить? С неизменным почтением И.С. Виельгорский». Ане стало стыдно. И как она забыла… Такой милый старик, а она такая бестолочь! Она бросилась сканировать текст злополучной статьи, написала сопроводительное обширное покаянное письмо, объясняющее, почему никоим образом нельзя было сделать это раньше (Аня прекрасно сознавала, что несколько лукавит). Заодно она настрочила про институтскую жизнь, про последние значительные, с её точки зрения, культурные события. Вежливо поинтересовалась научными планами Виельгорского, то есть, как казалось Ане, написала такое письмо, которое интересно получить и на которое можно ответить. Ответ, действительно, последовал незамедлительно, но его лаконизм поставил Аню в тупик. «Глубокочтимая Анна Николаевна, – значилось в нем, – благодарю Вас за исполнение моей просьбы. С неизменным почтением И.С. Виельгорский».
– Ну и ладно, – подумала Аня, несколько обидевшись, что все её старания и эпистолярные усилия были впустую и что переписка исчерпалась в два дня.
Но она обижалась зря. К первому же празднику – а это был Новый год – от Виельгорского пришел мейл, правда, такой же короткий, но всё-таки. Потом к Рождеству и к Пасхе. Все его мейлы были абсолютно одинаковы, и Аня могла бы вполне сочинять их сама: «Глубокочтимая Анна Николаевна, примите поздравления с Рождеством Христовым. С неизменным почтением И.С.Виельгорский», «Глубокочтимая Анна Николаевна, Христос Воскресе. С неизменным почтением И.С. Виельгорский» и т.д. Иногда Аня отвечала аналогично, иногда подробнее, хотя уже собственно и не предполагала никакого ответа. С другой стороны, ни усатый Олтон, ни чинный Ланте, не желчный Геркевич не слали к ней писем с такой завидной регулярностью. И Аня за три года даже свыклась, что за тридевять земель, в никогда не виданном ею Эдинбурге, в сердце воспетой Вальтером Скоттом Шотландии, есть милый, несколько старомодный русский эмигрант, который раз в полгода готов потратить несколько минут, чтобы написать ей письмо в две-три строчки. «Жаль, – иногда думала Аня, – что он не шлёт письма по обычной почте. Я полагаю, они были бы настоящими произведениями искусства – на особой бумаге, может быть, даже с водяными знаками, особыми чернилами, особым почерком и со сложным росчерком в подписи. Так и вижу их в плотном конверте с красной сургучной печатью». Поэтому, обнаружив в неурочное время мейл от Виельгорского, Аня даже изумилась и обрадовалась. Это была новость во всех смыслах. После обычной «глубокочтимой Анны Николаевны», он сообщал, что приезжает через неделю на конференцию в её институт и что, не видя программы и не зная, будет ли она участвовать и будет ли вообще нынешним сентябрем в городе, хочет заранее у неё осведомиться о возможной встрече. Аня тут же его заверила, что на конференции точно будет, так что повидаются они несомненно.
Прибежав к началу пленарного, она тут же узнала его поднимающуюся вверх, к столу президиума, чуть отяжелевшую за минувшие несколько лет фигуру, но подойти не сумела – началось заседание и пришлось опуститься в кресло в предпоследнем ряду институтского конференц-зала. Не пытаясь протиснуться сквозь плотную толпу к президиуму после объявления перерыва, Аня решила просто дожидаться Ивана Сергеевича у дверей – благо выход из зала был единственный.
Когда она отделилась от стены и шагнула ему, идущему под руку с их замдиректором, навстречу, он, продолжая с отрешенным видом слушать собеседника, сначала её словно и не увидел, но потом замедлил шаг, остановился и к изумлению зама, избавившись от его поддерживающей руки, полупоклонился Ане.
– Анна Николаевна, – начал он своим мягким, высоким на грани дисконта голосом. – Анна Николаевна, очень рад вас видеть. Простите, Алексей Семенович, но я вас пока покину.
– Как?! Разве вы не пойдете на обед, Иван Сергеевич? Мы заказали в соседнем ресторане… Хорошее меню... Вас, конечно, не удивишь, но…
– Буду, буду. Но не утруждайте себя. Вот Анна Николаевна меня проводит.
Отпарировав улыбкой мрачный взгляд Богданова, Аня осталась с Виельгорским тет-а-тет.
– Ну что ж, Анна Николаевна, ещё раз здравствуйте, – произнес он, по-старинному нараспев выговаривая каждую букву в этом «здравствуйте». – Покорнейше прошу ручку.
Почтительно склонившись, но едва коснувшись губами тонких Аниных пальцев, он церемониально выпрямился, взял её под руку, и они медленно пошли по широкой мраморной лестнице вниз к гардеробу.
– Очень рад, – наконец проронил он, – что вы, Анна Николаевна, пришли сегодня.
– Как же не прийти, если у вас доклад?..
– Да что там доклад – Бог с ним, ничего особенного. Так – просто отметиться.
– Иван Сергеевич, не преуменьшайте. Замечательный доклад.
– А вы, Анна Николаевна, не преувеличивайте. Дело не в докладе.
– А в чем?
– А в том, что завтра я улетаю.
– Завтра?! Вы же собирались на всю конференцию?..
– Да, но так складываются обстоятельства.
– Ой, как обидно!.. Я-то думала показать вам город или сводить в театр – есть очень интересные постановки.
– Весьма трогательно, Анна Николаевна, но «сводить в театр», как вы выразились, меня не удастся, – усмехнулся Виельгорский, подавая ей, невзирая на ее сопротивление, плащ.
– Ну, может быть, и удастся – всё-таки впереди ещё вечер, – не сдавалась Аня, завязывая у зеркала шарф и проклиная себя за привычный сленг.
– Нет, дорогая Анна Николаевна. Я ужинаю у Богданова, так что «вечера» сегодня не будет.
– У Богданова? Какая тоска! – ужаснулась Аня, выходя в распахнутую Виельгорским дверь на освещённую почти по-летнему тёплым осенним солнцем улицу.
– Что поделать… Долг платежом красен: он хозяин конференции – я гость.
– Господи, стоило лететь в такую даль ради подобного удовольствия! Более занудного человека, чем Богданов, я не встречала.
– Не знаю, может быть, и не стоило Анна Николаевна, – отвечал Виельгорский. – Здесь? Так близко?.. – переспросил он, словно очнувшись от каких-то других мыслей, останавливаясь вслед за Аней на пороге ресторана.

Пройдя по красной дорожке к лифту, они, как было предписано программой, вышли на третьем этаже. Из противоположного конца коридора раздавался гул от более сотни людей – пьющих, жующих, смеющихся, разговаривающих в полный голос. Виельгорский нерешительно замялся на месте.
– Не знаю, как вам, Анна Николаевна, – начал он, – а мне что-то не хочется погружаться в этот гам…
– Да, но… Кстати, любопытно было бы поглядеть на Лейджа в неформальной обстановке. Я слышала, он приехала. Вы с ним знакомы?
– К сожалению, знаком.
– Почему «к сожалению»?
– А вы интересуетесь Лейджем?
– Ну, о нём сейчас столько говорят…
– И он говорит о себе не меньше. Не волнуйтесь, Анна Николаевна, вы его еще наслушаетесь за грядущие дни вдосталь. Давайте лучше остановим этого летящего юношу с подносом. Будьте любезны, молодой человек, нет ли у вас где-нибудь зала не столь шумного, где можно было бы спокойно пообедать.
– Вы только что миновали его, – отвечал юноша, раскачиваясь с подносом из стороны в стороны, словно пойманный за веревочку воздушный шарик, и странно поводя из стороны в сторону глазами. – Кабинет туда, назад, третья дверь, я вас сейчас обслужу… – и он танцующей походкой полетел дальше по красной дорожке.
– Кабинет?.. Гм-гм… Ну, пойдёмте поглядим, что сие за «кабинет».
Аня не без сожаления бросила взгляд назад, в сторону общего зала, где сейчас – нет сомнения – находился прославленный Лейдж, но из вежливости покорно последовала за своим спутником.

Они вошли в светлую, хотя довольно узкую прямоугольную комнату, обитую деревянными панелями под бук. На первом, расположенном у самой двери столике, стояла табличка «Зарезервирован». Со второго, в центре, тоненькая рыжеволосая официантка убирала грязную посуду. Оставалось сесть за единственный свободный третий столик. Аня выбрала место у окна. Виельгорский поместился напротив.
Заглянув в положенное перед нею танцующим юношей меню (он уже успел совершить свое турне с подносом и вернуться), Аня заволновалась:
– Иван Сергеевич, уйдемте отсюда – тут какие-то немыслимые цены!
– Бог с ними, с ценами, Анна Николаевна. Не смущайтесь. Зато здесь тихо. К тому же, за одни названия этой псевдорусской кухни не только можно – должно заплатить. Это же прелесть!.. «Закуска царская», «Дичь по-боярски»… Или, к примеру, «Суп благородный». Да что вы смеетесь?! Посмотрите на страницу три. Видите?.. Сие название красуется первым. Судя по ингредиентам, уха, но из осетрины. Отсюда, видать, и особое благородство.
– Да уж, просто и благородно – за тысячу рублей порция...
– Ах, оставьте… Главное, чтобы приготовления не были долгими. Начало заседания в три, а сейчас уже два с четвертью. Мы берём, молодой человек, два благородных супа, вот этой дичи. Кофе, сливки и пирожное Наполеон – как мне помнится, Анна Николаевна, вы к нему вполне благосклонны. Я вижу у вас «Шато д’Икем» – два бокала.

– Что ж, – сказал Виельгорский, приподнимая поставленный перед ним бокал с янтарно искрящимся вином, – за вас, Анна Николаевна, за нашу встречу. Расскажите, как вы живете? Как ваши гоголевские штудии?
– Даже не знаю, Иван Сергеевич, что сказать. Никаких особых штудий и не было…
– Неправда. Я ознакомился за последнее время, по меньшей мере, с тремя вашими публикациями – и все дельные.
– И о «Старосветских помещиках»?
– Безусловно.
– Тогда к чему о них говорить?! Признаться, я всё хочу покинуть Гоголя, найти что-то новое, свое…
– Мне было бы жаль. Вы так уверенно шли этой дорогой.
– Слишком торной. Всё уже писано-переписано…
– Читая ваш текст о «Ночи перед Рождеством», я бы так не сказал.
– Вы и его откопали?
– Видно, вы считаете Эдинбург чем-то вроде Диканьки?
– Нет, я просто знаю мизерный тираж сборника.
– Что ж, изумляйтесь. Но прежде, чем навсегда отречься от Николая Васильевича, испробуйте то, что ставит наш «гарсон». Глядишь, потом ещё вспомните, как мы сидели с вами за весьма «благородным супом».

Танцующий юноша бесшумно скользил из коридора в комнату и обратно, сервируя убранный рыжеволосой официанткой столик. Солнце из-за раздвинутых занавесок протягивало завистливый лучик к бокалу Виельгорского, из которого он задумчиво отпивал глоток за глотком; серебрило его аккуратно подстриженные седые волосы, уже заметно поредевшие на висках. Ане почему-то думалось, что в молодости он был, вероятно, весьма похож на соколовский портрет своего предка, запечатлённого в три четверти – меланхоличное лицо, широкий лоб, брови в разлет, спокойный внимательный взгляд, светлые вьющиеся бакенбарды, белый пикейный жилет, тёмный шёлковый платок, табачного цвета сюртук… Она смотрела, как Виельгорский медленно пьет, глядя куда-то вдаль, в окно за ее плечом, как вьётся танцующий юноша возле беззвучно вошедшего и севшего за первый столик высокого статного брюнета, лет тридцати пяти, тихо диктующего заказ, глядя не в меню, а по прямой, через всю комнату, ей в глаза. Стараясь отделаться от этого неподвижного взгляда, Аня окликнула Виельгорского:
– Иван Сергеевич, что же вы сами?.. Всё остынет.
– Да, – усмехнулся он, – нехорошо: остынет и никакого благородства не останется…
Но, едва попробовав, он опустил ложку и заговорил.
– Знаете ли, Анна Николаевна, – нет, вы ешьте, ешьте – знаете ли, о чем я задумался. Почему-то вдруг вспомнилось – может быть, потому что я в России, хотя ведь я в России и не родился, и не жил никогда, но так ассоциативно, можно сказать, вдруг вспомнил: нашу маленькую комнатку на Рю Николе на Монмартре, недалеко от Сакре-Кёр; мою мать, Софью Львовну, тонкую, бледную, золотоволосую, именно золотоволосую, а не русую, как вы, Анна Николаевна; себя в клетчатой рубашонке на коленках на подоконнике, глядящего на сентябрьское парижское солнце. Это тридцать третий, тридцать пятый год. Мне лет пять или семь. Вот такое же солнце – мягкое, тихое, осеннее. Кажется, всё было вчера. И вот я сижу здесь, семидесятидвухлетний старик, в России, пью французское вино, смотрю на русское солнце, ем какой-то невообразимый «благородный суп» и завтра полечу домой – и даже не в Париж, а в Эдинбург, к жене, детям, внукам, говорящим исключительно на английском языке. Смешно, а мне всё кажется, что я сейчас спрыгну с подоконника и босиком понесусь к дверям, потому что пришёл отец, проработавший всю ночь на своём такси. Он подхватит меня на руки, подбросит к потолку к ужасу матери и к моему полному восторгу, расцелует нас обоих, ещё неумытый, усталый, потный, с пробившейся за ночь колючей щетиной на худых щеках…
Минет пять лет, и придётся бежать из Парижа. Мы уезжали спокойно, но, конечно, это было бегство. Благодаря отцу (не зря у него за плечами дипломатический корпус – он верно понял, куда ветер дует), мы убрались из Парижа за полгода до начала злосчастной оккупации. Юнцом я проклинал судьбу за то, что меня вывезли в Америку, что я не попал в Сопротивление, хотя бы в последний год, когда мне уже стукнуло шестнадцать. Ужасно хотелось быть героически убитым или, на худой конец, тяжело раненным… Всю войну размечал флажками на самодельной карте позиции, чувствуя себя по меньшей мере то Рузвельтом, то Черчиллем, то Де Голлем… Сталин не был моим героем, а ведь некоторые тогда «из патриотизма» заколебались и начали, так сказать, склоняться.
Как видите, у меня типичнейшая для русского эмигранта биография. Разве одно исключение – мне повезло, но и тут почти хрестоматийно-классически. Умер отцовский дядюшка, обосновавшийся в Италии, в Неаполе, задолго до рокового октябрьского переворота, и мы неожиданно получили довольно приличное наследство. Он недолюбливал отца за его женитьбу – моя мать была менее родовита, чем ему хотелось. Хотя, замечу в скобках, прок от нашей родовитости в эмиграции был невелик. С остальной родней он вовсе не ладил, так что, в итоге, решил объявить племянника наследником всего движимого и недвижимого. Бог весть, как сложилась бы моя жизнь, скончайся он раньше или лет через десять, а так для меня открылся университет – да не заштатный, а Гарвард, о котором прежде я и подумать не мог. Я защитил блестяще диплом. Мою диссертацию приняли на ура. Но я чувствовал себя чужим в Америке… Знал, что многим ей обязан, но не любил… Мечтал вернуться назад, в Европу, ближе к ойкумене что ли… В результате получилось ни то, ни сё – влюбился, женился, у жены оказались шотландские корни, и вместо Парижа или Неаполя я очутился в Англии. Пару лет преподавал в Лондонском университете, затем – и тоже недолго – в одном из прославленных оксфордских колледжей. Но, в конце концов, плюнул на престиж и осел в Эдинбурге, где мне, судя по всему, и предстоит в скором времени упокоиться раз и навсегда. А мать и отец лежат там, за океаном…
Виельгорский отставил полупустой бокал, повертел кольцо от салфетки, придвинул поставленную перед ним танцующим юношей тарелку со вторым, взял нож, но тут же его отложил. Его взгляд скользнул по Ане, но солнечные лучи, бившие из-за оконной занавески за её спиной, видимо, его слепили, и он, потупившись, снова замолчал.
– Боюсь, что всё это мало интересно вам, Анна Николаевна, – проговорил он после затянувшейся паузы.
– Ну, почему же, – больше из вежливости, чем из энтузиазма, стала отрицать Аня. – Я довольно много и с интересом читала мемуаров русских эмигрантов разных лет. Вы, наверное, знаете, сейчас они очень популярны здесь, в России…
– Только не советуйте и мне написать ещё одни. К тому же, читать и жить – слишком разные блюда, как сказал бы шекспировский шут, которым я вам сейчас кажусь.
– Иван Сергеевич?!
– Или покажусь…
– Иван Сергеевич?!
– Не перебивайте меня только и заранее простите старика за то, что я хочу вам сказать. Понимаете ли, Анна Николаевна, я все эти годы не мог забыть нашей той, теперь уже более чем трёхлетней давности, мимолетной встречи и вас, и весь ваш облик.
«Что он говорит?!..» – недоуменно напряглась Аня, начиная заливаться краской и с тревогой бросив взгляд на сидящего всего в метрах трех за спиной Виельгорского молчаливого брюнета, всё это время деловито обедающего и периодически бросающего на Аню и её собеседника заинтересованный взгляд, хотя, вероятно, против света и ему её лицо не было видно абсолютно чётко. Пока Виельгорский рассказывал о себе, присутствие молчаливого свидетеля мало заботило Аню. Но теперь она понимала, что всё клонится к чему-то исключительно личному, и ей неловко становилось за себя, за Виельгорского, за этот странный диалог «втроем», но в то же время страшно, что незнакомец уйдет и она останется один на один с Виельгорским – тогда положение окажется бесповоротно серьезней.
– И я, Иван Сергеевич, всё время помнила нашу встречу, – не слишком уверенно начала она, пытаясь нивелировать его интимную вылазку.
– Помнила… – словно отмахиваясь от ее ложной светскости, эхом повторил Виельгорский. – Всё это, видите ли, Анна Николаевна, слова… красивые слова. Будь мне сейчас лет двадцать, я бы краснел, бледнел, томился и, наверняка, по робости ничего вам не сказал. Да и в сорок вынужденно молчал – двое детей, жена, без которой не мог и не могу представить себя, которую выучил русскому, привел к православию. Поэтому я и в сорок только мучился бы да таился. Но теперь мне семьдесят два. Жизнь прожита и кончена. Ничего в ней невозможно ни менять, ни начинать. Не на что надеяться и тщетно сожалеть. Единственное право, дарованное временем, – право старости. Именно оно позволяет сказать вам, дорогая Анна Николаевна, что будь я молод и свободен, то, ни минуты не теряя, положил всю свою жизнь к вашим стопам.
Аня беспомощно подняла глаза и тут же опустила. Злосчастный брюнет смотрел на неё через плечо Виельгорского, явно не скрывая иронии. Танцующий юноша, мелькнув на пороге и уяснив, что в его услугах никто не нуждается, сделал пируэт и исчез в коридоре, так что они снова остались втроём в треклятом «кабинете».
– Простите за выспренний тон, – после новой продолжительной паузы и нового глотка «Шато д’Икем» продолжал Виельгорский, – но жизнь научила меня, что однажды не сказанное или не сделанное уже никогда не может быть сказано или совершено. И мне хотелось бы вам сказать то, что уже сказано, не просто потому, что не сказать было невозможно, свыше моих сил, и уж тем более не сочтите за некий «дядюшкин сон», старческое сластолюбие или прочую мерзость. Я хотел сказать вам это и ради вас самой, ради вашей удивительно женственной натуры. Вы удивительно умны и тонки…
– Иван Сергеевич! – не выдержав, взмолилась Аня. – Вы же меня совершенно не знаете! Поверьте, все мои совершенства – плод вашей фантазии и не более.
– Я читал ваши статьи, Анна Николаевна, я слышал ваш доклад три года назад. Понимающему достаточно. Но не в том дело. Я встречал достаточно умных и образованных, может быть, даже значительно более вас образованных женщин, но в вас пленяет иное – ваша удивительная естественность и открытость – не возражайте! – я знаю, я получал ваши письма. Главное, в вашем облике, в вашей манере говорить, держаться, сидеть, подавать руку, поворачивать голову, просто смотреть – во всём есть тот врождённый аристократизм, который нельзя ни подделать, ни изобразить.
– Иван Сергеевич, пощадите!.. Меня в школе дразнили «Анька Серова из города Коврова», а вы… аристократка!
– Дорогая Анна Николаевна, я говорю о внутреннем аристократизме, который, уж поверьте мне, потомку старого дворянского рода, даётся не по крови, а свыше – или он есть, или его нет. Та простота, с которой вы общаетесь, та ровность, то отсутствие человекоугодничества или пустого снобизма, то внутреннее изящество, которое сквозит во всём, – вот о чём я говорю. Я знаю, что такая женщина, как вы, могли бы составить счастье всей моей жизни. Но жизнь прожита – прожита и изжита. Мои слова абсолютно бескорыстны. Воспримите их как своего рода прощальный привет человека из иного мира или уходящего в мир иной. Поверьте в то, что вы красивы…
– Иван Сергеевич...
– Молоды…
– Иван Сергеевич…
– Талантливы…
– Иван Сергеевич, Бога ради, оставьте эти комплименты!
– Это правда, а не комплименты, Анна Николаевна. Вы красивы, молоды, талантливы и аристократичны. Вы не должны быть одна. Живите полной жизнью и будьте счастливы. Уж поверьте мне, старику, что такие женщины, как вы, истинное сокровище для настоящего ценителя. Я рад, что сказал вам всё, о чем думал все эти три года и баста! Выпьемте за нашу встречу. Вероятно, последнюю нашу встречу, хотя один Бог знает, как, когда, что и почему совершается в этом мире.
Аня подняла чуть подрагивающий от нервной дрожи в руке нетронутый бокал навстречу полупустому бокалу Виельгорского и, молча чокаясь с ним, заметила, что столик у дверей опустел. В проходе обрисовался танцующий юноша с кофе и «наполеоном». «Невыносимо продолжать сидеть, давиться кофе с этим проклятым пирожным», – думала она в бессильном раздражении, но деваться было некуда. Встать и выйти было бы оскорбительно – это Аня прекрасно понимала. К счастью, развлечённый от своих мыслей явлением странного «гарсона» Виельгорский поглядел на часы и попросил счёт.
– Я пойду в зал, пред светлые очи не столь любимого вами Богданова, а вы? – прервал он затянувшееся молчание, когда с обедом было покончено и они вышли в коридор с красной дорожкой. В зале, снятом для участников конференции, по-прежнему всё еще гудело и рокотало – публика явно не стремилась вернуться к научным прениям, хотя было без пяти три.
– Нет, я, пожалуй, не стану заходить, – устало-рассеянно ответила Аня, больше всего мечтающая оказаться за тыщу верст отсюда.
– А Лейдж вас уже не интересует? Нисколько. Бедное дитя, я вас утомил и расстроил. Простите великодушно мой старческий эгоизм и позвольте на прощание вашу ручку.
Аня безропотно протянула руку. Виельгорский на секунду, практически не касаясь, склонился к ней, и, выпрямившись из полупоклона, ещё держа Анину ладонь в своей, последний раз глянул в её растерянно-испуганные глаза.
– Ну, что ж, не поминайте лихом – сказал он, отпустил её руку, повернулся и медленно пошел в общий зал.

Ошалевшая за сорокаминутный обед, показавшийся томительно нескончаемым, Аня вышла из лифта, сама не помня себя. Отдала номерок, получила плащ и выскочила на улицу. Она не замечала ничего вокруг. Ей только хотелось быстрее уйти подальше от злосчастного ресторана и института – ещё окликнут дорогие коллеги да потащат обратно на вечернее заседание. От всего происшедшего голова шла кругом. То ей было жаль Виельгорского, и она твердила «глупый, глупый, и что он во мне нашел…». То она сгорала от стыда за саму себя и тогда на языке начинали вертеться слова «как нелепо…», «если бы я могла только предположить…» Когда она повторила это «если бы я могла только предположить…» в десятый или двенадцатый раз, кто-то схватил её за плечо, так что от неожиданности Аня шарахнулась и развернулась на сто восемьдесят градусов, словно балерина в руках партнера. К её полному изумлению, перед ней стоял недавний свидетель её позора.
– Анна Николаевна, – не так ли? – сказал молодой черноволосый мужчина в модной чёрной кожаной куртке нараспашку. – Вы потеряли на пороге ресторана шарф, – он протянул зелёный платок и, глядя с усмешкой ей в глаза, добавил: – Правда, вы удалялись столь поспешно, что я с трудом вас догнал. Если уж вы так торопитесь, готов подвезти – моя машина на стоянке за углом.
Аня вспыхнула – каков нахал! Всё видел, всё слышал и даже не думает скрывать!.. При всем якобы врожденном аристократизме ей больше всего хотелось размахнуться и со всей силой дать пощечину – за всё! – за Виельгорского, за треклятый обед, за унижение, за почти явную усмешку в этих смотрящих на неё карих глазах. Но сил никаких не было. Губы против воли выплясывали непонятный ей самой танец. Внутри всё дрожало, и Аня, судорожно, не помня себя, всхлипнула – громко, почти по-детски. Лицо стоящего перед ней человека внезапно расплылось, как в кривом зеркале, и стало исчезать. Земля под ногами поплыла. Аня беспомощно попыталась уцепиться за что-нибудь, но сильные руки уже подхватили её, не давая упасть.

– Боже мой, Анечка, душенька! Как я рад тебя видеть!! Сто лет, нет, триста лет!!! Ну, хоть здесь, на юбилее гоголевском, пересеклись. Умница, что пришла. Роскошно выглядишь! Просто шикарная женщина стала! – ничего не скажешь. Но жаль, что сама не выступаешь. Знаю, знаю, что всё бросила. Но посуди – обидно: столько лет тебя растил, можно сказать, пестовал, лелеял, а ты меня с Николаем Васильевичем вот так взяла и бросила. Предала во всех смыслах… А теперь, конечно: Сорокин, не обижайся. Да я и не обижаюсь, ты не думай. Просто сожалею. Сожалеть ты мне не запрещаешь?
– Нет, не запрещаю.
– И славно! Хорошо, что пришла – конференция неплохая. Но в Италии была получше. Я только вчера прилетел оттуда. Там тоже гоголевские дни… И представляешь, кого я видел? Виельгорского! Потрясающий старик!! Ему за восемьдесят, а неизменно подтянут, бодр. Может, чуть обрюзг, отяжелел – и всё! Потрясающе!! Подумать только: Ланте уже три года в параличе; Лейдж, по которому все сходили с ума, в шестьдесят пять слёг в могилу; Геркевич, ему и семидесяти нет, только и озабочен своей язвой желудка; Лапатти, похоже, свихнулся – вдруг начал красить волосы в немыслимо болотный цвет; Олтон несет сплошную околесицу, а этот – как огурчик. Просто завидно!.. Делал доклад: всё здраво, строго, как всегда, застегнут на все пуговицы, никаких выдумок или ложных эффектов на публику, всё выверено, словно по нотам, гармонично – прямо не доклад, а сонет. Да, что я тебе говорю – ты ведь его знаешь.
– Знала.
– Ох, Аня-Аня, и тут плюсквамперфект!.. А он, между прочим, спрашивал о тебе.
– Серьёзно?
– Вполне. Как поживает многочтимая Анна Николаевна?.. Сожалел, что ушла из филологии… Изумлялся, как и все мы, где ты нашла себе мужа-бизнесмена. Кстати, как поживают твои близнецы?
– Это его интересовало или тебя?
– Это интересно всем.
– Стёпа, не смеши, пожалуйста.
– Смешить?.. Сначала всё скрываешь – и мужа, и детей, а потом иронизируешь над чужим любопытством.
Аня молча приоткрыла сумку, вынула портмоне и развернула его на фотографическом снимке.
– Никогда бы не поверил, что твои! – резюмировал Сорокин, возвращая ей фото. – Хоть бы один волосок русый или серые глаза кому-нибудь передала. И в кого они такие?!
– Боюсь, что в отца. А Виельгорский передавал мне приветы?
– Не сказать, чтобы велел кланяться. Но интересовался. И довольно живо, учитывая обычную его сдержанность и замкнутость. А что?
– Да так. Ничего.

Сев в машину, чтобы ехать домой, Аня вынула смартфон и задумалась. Может быть, попробовать написать ему ещё раз, просто послать привет – адрес его она не уничтожала из списка контактов все эти годы. Она набрала уже первую фразу: «Милый Иван Сергеевич, рада была сегодня, в юбилейные дни дорогого Вам Николая Васильевича, услышать, что Вы в добром здравии…» и остановилась. Зачем? Он не ответит. Как не ответил ей тогда, девять лет назад, ни на один из её поздравительных мейлов – ни с Новым годом, ни с Рождеством, ни с Пасхой. А если даже она и получит от него ответ в прежнем духе «Глубокочтимая Анна Николаевна… С искренним почтением И.С. Виельгорский», то что это изменит в её жизни – прошлой и настоящей. Он был прав, когда говорил, что однажды не сказанное уже никогда не скажешь. А то, что он, сам того не ведая, изменил всю её судьбу, будет ли для него приятным открытием?.. Пусть всё останется так, как оно есть. И не надо излишней сентиментальности, которую никак не совместить с реальностью, а тем более с врожденным аристократизмом. Аня выключила смартфон, пристегнула ремень и стала сосредоточенно заводить машину.

Купить в интернет-магазинах: