Дроздков В.А.

DUM SPIRO SPERO: О Вадиме Шершеневиче, и не только: Статьи, разыскания, публикации. –  М.: Водолей, 2014. –  800 с., 48 с. ил.

ISBN 978-5-91763-192-9

В книгу вошли ранее публиковавшиеся, исправленные и дополненные, но главным образом новые работы автора, представляющие более полно и во многом по-новому жизненный и творческий путь талантливого русского поэта Вадима Шершеневича (1893–1942). Они сведены в самостоятельные тематические разделы как исторической, так и литературоведческой направленности, не всегда, однако, тесно связанные с основным действующим лицом книги. Центральное место занимают те из них, в которых прослеживаются творческие и сотруднические взаимоотношения Шершеневича с Маяковским (в эпоху становления русского футуризма) и Есениным (в период возникновения и развития имажинизма). Использование в книге обширного материала печатных и архивных источников, включая авторские архивные разыскания, позволило охватить перипетии сложных отношений поэта с властью, МЧК и НКВД, литературными противниками и просто коллегами по профессии. Анализ многих стихотворений Шершеневича проведен через призму не только литературных, но и, что принципиально важно, биографических и исторических обстоятельств. Подобный способ разбора первых, символистских сборников Шершеневича позволил выявить доселе скрытые детали биографического подтекста –  первую любовь поэта и вместе с тем мучительное обретение счастья с другой возлюбленной; будучи положенным в основу интерпретации стихов знаменитой книги поэта «Лошадь как лошадь», такой подход сделал возможным иное ее прочтение –  как бы глазами современников Шершеневича. Ряд разделов посвящен другим сторонам его творчества: критике, переводческой деятельности, драматургии. Библиография в заключительном разделе, помимо ее несомненной практической ценности, отражает явное угасание (не по вине поэта) творческого самовыражения Шершеневича с начала 1930-х годов. Заключают книгу три приложения, которые (особенно последнее) служат немаловажным дополнением к характеристике не только личности самого поэта, но и эпохи. Издание приурочено к 120-летию со дня рождения В.Г.Шершеневича.



СОДЕРЖАНИЕ

 

От автора

Р а з д е л 1. Предки поэта: Шершеневичи и Мандельштамы
Вместо введения
Отцовская линия
Материнская линия
Постскриптум

Р а з д е л 2. Попытки самоутверждения. Письма Блоку

Р а з д е л 3. Первые книги и первая любовь
«Весенние проталинки»
«Carmina»

Р а з д е л 4. Шершеневич среди зачинателей футуризма
Из «символистической тройки» в «футуристический экспресс»
Первый диспут о футуристической поэзии в Москве
Два объединения московских футуристов: попытка перегруппировки
Шершеневич –  критик в газете «Нижегородец»
«Мезонин поэзии»
Недолгая консолидация поэтов («Первый журнал русских футуристов»)
Об одном поэтическом образе Маяковского и Шершеневича (когда и из чего «сшили» себе «штаны» поэты)

Р а з д е л 5. Инфицированный вирусом имажинизма (развитие процесса. 1911–1916 годы
В поисках новых средств выразительности в поэзии: 1911–1913 годы
Становление и развитие образного языка поэта: 1913–1916 годы

Р а з д е л 6. Шершеневич и Есенин: «Разными дорогами по одному пути…»
Общие замечания
События, предварявшие личное знакомство поэтов
Провозглашение имажинизма
Послесловие

Р а з д е л 7. Первые антифутуристские выступления поэтов-имажинистов
Идейное противостояние: «Крематорий» Шершеневича и «Облако в штанах»
Поэма А.Мариенгофа «Магдалина». Попытка интерпретации

Р а з д е л 8. С Есениным –  вместе и врозь
«Ассоциация вольнодумцев» в Политехническом музее
Статья Есенина «Быт и искусство»: за или против имажинистов
Роспуск имажинистской группы
В поисках «дегенератов», казнивших Есенина: Борис Лавренев и его статья в «Красной газете

Р а з д е л 9. Opus magnum Шершеневича: «Лошадь как лошадь»
Резонанс на выход книги в читательской среде
Необходимое предуведомление
«Но никто не знает меня…»
Дискуссионные стихи
«Любовь и поэзия (какая старая истина) неразлучны…»
«…для обучения имажинизму»
Есенин вчитывается в текст «Лошади как лошадь»
Отзывы и отклики критиков. 1920–1921 годы

Р а з д е л 10. В продолжение дискуссий о двух есенинских текстах
Еще раз о «шее ноги» в поэме «Черный человек»
Загадочное письмо Есенина
Палеографический анализ ранних писем Есенина и их датировка

Р а з д е л 11. Возвращаясь к дуэльной истории поэтов Мандельштама и Шершеневича
Ссора поэтов в Камерном театре и непогашенный вызов Мандельштама
Тайное становится явным

Р а з д е л 12. Шершеневич и Маяковский: литературный параллелизм
Шершеневич-футурист и ранний Маяковский
Акцентный стих у Большакова, Маяковского и Шершеневича
Межтекстовые контакты Шершеневича и Маяковского

Р а з д е л 13. «Гулкое имя Юлии…»: Ю.С.Дижур и книга Шершеневича
«И так итог»
Актриса и муза поэта
«И так итог»: любовь и стихи
«И так итог» или «Итак, итог»

Р а з д е л 14. «Достались нам в удел года совсем плохие…»: поэты под бдительным оком ЧК и НКВД
Обвинение Шершеневича в сотрудничестве с партией анархистов
Есенин и операция ВЧК в «Зойкиной квартире» (по документам фонда «Московский Политический Красный Крест»)
Обвинение членов группы «Имажинисты» в издании брошюры контрреволюционного
Жизнь и смерть дерзо-поэта Василия Федорова

Р а з д е л 15. Несбывшиеся ожидания: Шершеневич-переводчик
Увлечение на всю жизнь
Работа над переводом «Цветов Зла» Бодлера

Р а з д е л 16. «Дело о травле»: злоключения Шершеневича в 1933–1939 годах
Развитие клеветнической кампании (1933–1935) и ее апогей (1936)
Активная защита с переходом в нападение (1936–1939)

Р а з д е л 17. «И встретить смерть под 50, когда вся жизнь, как хата с краю…»

Р а з д е л 18. Прижизненные публикации произведений В.Г.Шершеневича. 1911–1941 (материалы к библиографии)
Авторские книги
Книги переводов
Произведения Шершеневича в литературных альманахах, коллективных сборниках, книгах других авторов
Стихи Шершеневича в периодических изданиях
Периодические издания: публикации Шершеневича (Литература. Общественная жизнь
Периодические издания: публикации Шершеневича (Театр. Кино)

Приложения
П р и л о ж е н и е 1. Вадим Шершеневич. Мещантика. Утопический блеф
П р и л о ж е н и е 2. Вадим Шершеневич. Нельзя прощать. (Ошибка товарища Николая). Драма в 4-х актах
П р и л о ж е н и е 3. «Так жили поэты…» (Шершеневич и мир литературной Москвы в дневнике Тараса Мачтета)
Дневник Т.Г. Мачтета: второстепенное и главное
Извлечения из дневниковых записей Мачтета. 1918–1922 годы

Список условных сокращений
Указатель имен


 

ОТ АВТОРА

 

С начала 1990-х годов в кабинете у меня хранятся мемориальные вещи и вещицы Вадима Шершеневича: книги из его личной библиотеки, машинопись с авторскими дописками или правкой, афиши поэтических вечеров, разрезательные ножи, набор курительных трубок поэта, обрамленные фото, некогда висевшие над его письменным столом… Они всегда перед глазами и из года в год побуждают все глубже погружаться в мир любимого поэта.
Из дошедших до наших дней личных вещей поэта особое любопытство вызывает, несомненно, перстень конца ХIХ века с геммой из кварца, оправленного в серебряный каст. На память приходит, конечно же, история перстня-талисмана Пушкина, воспетого им в стихах. Но в отличие от Пушкина, не расстававшегося с подарком княгини Елизаветы Воронцовой и верившего в чудодейственную силу камня с вырезанной на нем восточной надписью и орнаментом, Шершеневич не носил свой талисман постоянно: известен лишь один фотоснимок, где различим перстень на его левой руке. Перстень-талисман Шершеневича интересен камнем, словно проливающим свет и на судьбу поэта. Действительно, вырезанные на нем надпись и стилизованные изображения играют роль некоего символического предназначения для владельца перстня.
В верхней части геммы изображена лира, она же, как известно, является символом и атрибутом поэтов. Между двух дугообразных резных стоек лиры изображен чертополох с тремя изогнутыми стеблями, центральный из которых венчается бутоном розы, а боковые –  двумя полураскрытыми цветками чертополоха. Символика последнего, проецируемая на творческую судьбу художника, как бы подчеркивает его независимость, верность своим идеалам. В классическом «Автопортрете с чертополохом», написанном двадцатидвухлетним Альбрехтом Дюрером, в верхней части картины приписка: «Мои дела определяются свыше». Этим Дюрер давал понять, что им осознана миссия художника, призванного увидеть мир глазами Творца, а не следовать предписаниям общества. Шершеневич также в 22 года изложил собственное кредо в книге «Зеленая улица: Статьи и заметки об искусстве»: «Во всех внешних проявлениях искусство подчинено только законам самого искусства. Странно было бы, если бы директивы искусства предписывались извне». Этому убеждению он оставался верен до конца, не переставая его отстаивать.
Живучий чертополох олицетворяет жизнестойкость, упорство в борьбе за существование. В жизни Шершеневич прошел через многие и многие испытания. Дважды был арестован (МЧК и ГПУ), выстоял в многолетней травле со стороны нечистоплотных коллег по литературному цеху. Ему, как и неприхотливому чертополоху с защитными колючками, всегда помогали умение и желание активно защищаться, незамедлительно реагировать на выпады против него.
Вместе с тем на гемме обозначено не обычное растение, а чертополох, у которого, наряду с собственными цветами, пробился и цветок розы. И тут мы должны обратиться к еще одному символическому значению чертополоха как защитника от зла, порчи и всякой нечисти. В случае с перстнем Шершеневича чертополох показан защищающим прекрасную розу. Ведь и Шершеневич защищал не только себя лично от наветов, клеветы и обвинений, но и всячески пытался уберечь поэзию от грозящей ей деградации. Роза на стебле чертополоха –  это символ безмерной любви Шершеневича к самой поэзии, к ее необъяснимой сути. Даже вынужденный к концу 1920-х годов замолчать как поэт, он не бросил поэзию, служил ей, работая над переводами стихов выдающихся европейских поэтов.
Внизу геммы помещено изображение вензеля с готическими буквами, обрамляемого широким поясом с пряжкой. На нем начертана фраза –  девиз владельца перстня: DUM SPIRO SPERO. Латинское выражение, означающее ПОКА ДЫШУ –  НАДЕЮСЬ, без всякого сомнения, можно назвать девизом Шершеневича. Он никогда не опускал рук, не падал духом, искал и находил в любой ситуации выход из положения. Поэтому заглавием книги о Шершеневиче стал его девиз.
Не один раз от друзей и коллег мне приходилось слышать недоуменный вопрос, почему именно Вадим Шершеневич занял в моих исследовательских пристрастиях столь важное место, что даже после многих лет работы по есенинской тематике я снова и снова возвращался к нему, к его книгам. Пожалуй, сейчас нужно прояснить, как все начиналось и какие события повлияли на формирование непреходящего интереса к незаурядной личности Шершеневича.
Имя этого когда-то знаменитого поэта более полувека замалчивалось в советское время, сборники его стихов стали библиографической редкостью. Многолетнее библиофильство и привело к знакомству с поразившими меня своей необычностью стихами забытого поэта. Однажды мне повезло купить у букинистов одну из книг Шершеневича. Все в ней удивило меня. На обложке красовалось (как мне показалось тогда) прямо-таки убийственное для сборника стихов заглавие –  «Лошадь как лошадь». Под заглавием, в круглом медальоне, –  странный портрет поэта: пестрая одежда, прищуренный взгляд, за его спиной –  клоун с цирковыми реквизитами и вереница людей-манекенов в цилиндрах и черных плащах… Несколько озадачила и авторская подпись: ИМАЖИНИСТ ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ (в то время я имел весьма и весьма смутное представление об имажинизме).
Дома, раскрыв книгу, я не уставал удивляться. Выравнивание строф в ней было сделано не по левому краю, как принято, а по правому. В заглавиях стихотворений говорилось о неких неведомых мне «принципах», «соподчинениях», «инструментовке» и т. д. Не углубляясь в смысл этих названий, я начал читать и тотчас понял: передо мною сборник стихов, совершенно не похожий на другие. Я был изумлен тем, что в стихах нового для меня поэта метафор было не меньше, чем строк!.. Буквально поразили подлинные чувствования поэта: ранящая сердце нежность, всепоглощающая страсть любящих и любимых, боль расставания и страх одиночества, разочарованность в мирском и обретение светлых надежд, нарочитый цинизм и эстетское любование им, какое-то исповедальное самоуничижение, мучения изболевшейся души… Меня сразу увлек «образный лиризм» Шершеневича, чья поэзия (и я это понял сразу) открыта читательским душам, жаждет сопереживания и сотворчества.
Следующей приобретенной мною книгой Шершеневича стал сборник стихов «Автомобилья поступь», посвященный в основном двум большим темам: современному городу и войне. По образной насыщенности стиха этот сборник не уступал более поздней и мне уже знакомой книге «Лошадь как лошадь». Новизна и оригинальность метафор, опирающихся на систему неожиданных ассоциаций, подтверждали уже сложившееся мнение о самобытности поэта. Благодаря помещенному в сборнике списку книг поэта стало ясно, что до вышедшей в 1920 году «Лошади как лошадь» Шершеневич, начиная с 1911 года, издал пять сборников стихов, включая «Автомобилью поступь», два драматических произведения в стихах, одну поэму, две теоретические книги по искусству, четыре книги переводов. Так для меня как библиофила обозначилась непростая для собирания тема. Но если выразиться точнее, то «Шершеневич» –  это подтема в большой теме «Поэзия», а у меня было еще три библиофильские темы: «История», «Философия» и «Восток». Все могло пойти по накатанному пути. Не меняя своих книжных увлечений, через 10–20 лет я собрал бы все до одной его книги. Затем приступил бы к приобретению всех периодических и непериодических изданий, в которых печатался Шершеневич. В кругу библиофилов, рассказывая о собранных редких поэтических сборниках, непременно как о собственном жизненном достижении упоминал бы о хранящемся у меня полном собрании книг поэта. Возможно, стал бы печатать в библиофильских альманахах заметки об интересных историях, связанных с разысканием этих книг, об адресатах дарственных надписей на них. Но судьбе было угодно распорядиться иначе. Произошли в некотором роде случайные события, которые привели к подвижкам в моем отношении к Шершеневичу, его литературному наследству и вообще к собиранию редких книг.
В воскресенье 13 июня 1976 года я в составе советской делегации вылетал в Амстердам на Международную конференцию по квантовой электронике. При посадке на самолет «Аэрофлота» мы увидели поднимающегося по трапу знаменитого уже тогда поэта Андрея Вознесенского. Салон был полупустой, все рассаживались кто как пожелает. Вознесенский сел в пустом ряду у окна. Я хорошо знал стихи поэта, у меня были все его сборники, кроме первого, «Мозаики», и еще, в отличие от других членов делегации, мне было известно его отчество. Обратившись к нему, получил приглашение сесть рядом. Первый раз в своей жизни я находился в непосредственной близости от не просто поэта, а еще и знаменитого. Почти три часа полета длился разговор. Он был удивительно откровенным. Жаль только, что из-за моих вопросов (хотелось о многом его расспросить) беседа получилась сумбурной, хотя она почти не выходила за тему «Поэзия и поэты». Мне запомнилось доброжелательное отношение Андрея Андреевича к своим друзьям и коллегам –  Евтушенко, Окуджаве, Ахмадулиной, которым он давал емкие короткие характеристики (например, о Белле Ахмадулиной: «она недосягаемая… с какой-то религиозинкой… продолжает писать одно-единственное свое стихотворение»), удивило сообщение о том, что перевести его произведения на иностранный язык намного легче, чем стихи Пушкина и Ахматовой (добавил: «Блока вообще хорошо не перевести») и что из его стихотворения «Гойя» получился шедевр перевода. Много интересного рассказал Вознесенский о дружбе с казахским поэтом Олжасом Сулейменовым, которого казахи не ценили, поскольку он стихи писал на русском языке, а русские не признавали, так как считали, что казаху не под силу освоить русский поэтический язык. Описывая автоаварию под городом Алма-Ата, когда Олжас не справился с управлением, он совершенно неожиданно для меня углубился в детали этого плохо и для него окончившегося происшествия, назвав и двух спутниц, с которыми они отправились на пикник.
Конечно, разговор все время возвращался к стихам Вознесенского. Когда речь зашла о только что сданном в набор новом сборнике «Витражных дел мастер», я поинтересовался, поместил ли он в нем одно из моих любимых стихотворений «Противостояние очей». Ответил «нет», но добавил, что никогда от него не откажется и в составе избранных стихов ему всегда найдется место. Поэт вспомнил последние строки стихотворения с оригинальной метафорой: «Возле моря отрешенно и отчаянно бродит женщина, беременна очами». А мне вспомнилась из «Лошади как лошадь» такая же сильная метафора: «Над Москвою саженное зарево твоих распятых глаз». В продолжение разговора стало понятно, что для Вознесенского, как и для Шершеневича, метафора была и всегда оставалась излюбленным поэтическим средством.
Вместе с тем самой впечатляющей для меня оказалась та часть беседы, где мы говорили о забытых поэтах Серебряного века, сборники которых трудно купить в букинистическом магазине даже по знакомству, и о том, что приходится только мечтать о времени, когда их поэзия будет доступна широким массам читателей. Особенно несправедливым поэт считал полувековой запрет на переиздание Гумилева. Я, правда, ссылаясь на знакомого библиофила, упомянул об изданном в Одессе в 40-х годах сборнике его стихов, но Вознесенский тут же меня поправил, сказав, что если издание Гумилева имело место, то было это в оккупированном немцами городе (вскоре я убедился в его правоте). Мне очень хотелось узнать его мнение о поэтах, которых следует переиздать в нашей стране, и я услышал три имени, произнесенные в следующем порядке: Гумилев, Ходасевич, Шершеневич. Эта мысль Андрея Вознесенского прочно закрепилась в моей памяти и в конце концов заставила по-новому взглянуть на увлечение литературой, в частности Шершеневичем.
При расставании с поэтом произошел любопытный эпизод, правда не имевший никакого отношения к Шершеневичу, разве что к Ходасевичу, в свое время утверждавшему, что нет ничего выше поэзии, а самым выдающимся человеком является поэт. Членам советской делегации случилось на практике удостовериться в правильности тезиса Ходасевича. Дело в том, что среди появившейся в зале прилета амстердамского аэропорта компактной группы советских граждан были два известных миру человека –  вышеупомянутый Вознесенский и руководитель делегации физиков, нобелевский лауреат, один из создателей первого в мире квантового генератора, академик Н.Г.Басов. Группа не достигла и середины зала, как все мы услышали громкую русскую речь с акцентом, раздавшуюся из мощных динамиков. Это было обращение к Андрею Вознесенскому. Вскоре он отделился от нас, и встретившие его люди повезли поэта в Роттердам, где открывался Международный фестиваль поэзии. Вдруг в тишине раздался вызвавший у всех улыбку голос одного из членов делегации: «Теперь ясно, кого считают самым главным представителем страны!»
Начиная с этого времени тема «Шершеневич», в ущерб другим темам, стала для меня самой приоритетной в разыскании и приобретении редких книг. К началу перестройки в СССР мне удалось стать обладателем всех его прижизненных изданий. Одновременно оказалось необходимым для себя самого уяснить, как воспринимались поэзия Шершеневича и он сам критиками, историками литературы и филологами и у нас в стране, и за рубежом. Доступные анализу оценочные суждения специалистов представили широкий спектр оценок, от резко отрицательных до комплиментарных. Чувствовалось, что многие из них грешат поверхностной, пристрастной, предвзятой и необъективной аргументацией. Поскольку жизнь и творчество Шершеневича в определенные периоды соседствовали с литературной деятельностью Маяковского и Есенина, исследователи их творчества нередко выставляли фигуру первого поэта не в том виде, которого он заслуживал. Неожиданными для меня оказались более объективные и благожелательные оценки творчества Шершеневича, данные зарубежными специалистами. В 1981 году в США вышла первая в мире монография с анализом всего его поэтического творчества «Вадим Шершеневич: От футуризма к имажинизму» («Vadim Shershenevich: From Futurism to Imaginism»). Автор этой книги Анна Лотон (Anna Lawton) приезжала в Советский Союз и работала здесь в библиотеках и архивах. Таким образом, первое серьезное погружение в тему «Шершеневич» вызвало массу вопросов, глубокое чувство неудовлетворения от изученного и страстное желание работать, чтобы приблизиться к истине.
Начавшаяся в стране перестройка явилась катализатором процесса возвращения к читателям опальных поэтов и писателей. Искренне порадовался я за Андрея Вознесенского, ставшего активным его участником, борцом за скорейшее наступление «печатного Ренессанса». Через десять лет после нашего разговора в самолете он в своей прозаической вещи «Грех: Беседа после поэмы» страстно призвал возвратить музу Гумилева, а чуть позднее в одном из своих стихотворений написал: «Успеть бы свой выполнить жребий, хотя бы десятое спеть <…>. Успеть бы издать Ходасевича, суметь не продаться за снедь…» («Ров: Стихи, проза», 1989. С. 6). Не забыл поэт упомянуть и Шершеневича. В сборнике избранных стихов и прозы «Аксиома самоиска» (1990. С. 228) он поместил автобиографические зарисовки «Минута немолчания», пояснив, что эта минута «в память погибших книг, зарезанных рукописей, абортированных замыслов». Там я прочитал: «В барнаульской ссылке умер Вадим Шершеневич». При этом слово «ссылка» я посчитал метафорой, выражавшей многолетнее молчание поэта.
Еще одна важная по своим последствиям встреча, перешедшая в сотрудничество, произошла в 1993 году. Тогда в стране, благодаря перестройке и гласности, многие энтузиасты начали организовывать издательства. В их числе оказался художник и график А.М.Жданов. С ним я познакомился в издательстве «Независимая служба мира», куда пришел издавать маленький сборничек стихов (не моих). Узнав о моем собрании дореволюционных книг, он просил меня подумать и наметить две-три из них для переиздания. Вскоре побывавший у меня издатель уносил для просмотра книги о храме Христа Спасителя и несколько из серии «Жизнь замечательных людей» Ф.Павленкова. В самый последний момент я, без задней мысли, вручил ему книгу Шершеневича «Лошадь как лошадь». Она-то ему и понравилась, а узнав о наличии у меня всех сборников стихов Шершеневича, Жданов принял решение в пользу поэта и сообщил, что подготовит иллюстрации для будущей книги.
В результате нашего сотрудничества был издан первый на родине Шершеневича сборник избранных его стихотворений, поэм и переводов «Ангел катастроф», охвативший все периоды творчества поэта. Тираж (200 экземпляров, одетых в переплеты, и 800 –  в обложки) быстро разошелся. Мы хотели издать его в год столетия со дня его рождения, очень торопились (поэтому есть отдельные огрехи), но не успели. Год выхода в свет –  1994-й. При подготовке книги пришлось с головой окунуться в работу с архивными материалами. Поиск документов, связанных с Шершеневичем, оказался настолько увлекательным, азартным, дающим колоссальное удовлетворение от узнавания нового, что я без нацеленного на результат систематического обращения к архивным источникам информации никогда не начинал ни одного исследования.
И вот тогда, когда собрание необходимых для работы копий архивных документов достигло внушительных размеров, произошло еще одно событие, которое привело к тому, что я вместо собирания редких книг и даже раритетов начал относить их (кроме поэзии) в букинистические магазины и продавать, но взамен стал со временем обладателем архива, который остался от вдовы Шершеневича М.М.Волковой. Здесь опять сыграл свою роль его величество случай. Однажды литературовед А.Е.Парнис рассказал мне о встретившемся ему на каком-то литературном мероприятии человеке, располагавшем архивом Шершеневича. Я понял, что им мог быть тот, кто сдает в букинистические магазины книги с владельческим штампом поэта. Вскоре я познакомился с В.С.Хлебцевичем, а потом и с М.М.Болховитиновой, перед которыми не могу не склонить головы. Они сохранили архив, не раз отклоняли выгодные, но связанные с дроблением его на части и с неизменным рассеиванием документов предложения, и, познакомившись со мной, в течение нескольких лет ждали, пока я планомерно занимался реализацией книг из своего собрания, чтобы постепенно приобрести все без исключения оставшиеся от вдовы поэта материалы. Приобретение архива бесповоротно связало меня с Шершеневичем.
Завершая изложение череды событий, постоянно устремлявших меня к поэтическому миру Шершеневича, не могу не отметить также мой приход в Есенинскую группу ИМЛИ РАН. Туда я попал благодаря протекции Н.В.Котрелева, который к тому же дал добро на печатание моих первых статей о Шершеневиче. Он и познакомил меня с руководителем Есенинской группы Ю.Л.Прокушевым. Результаты, полученные мною к этому времени, пригодились и, весьма кстати, при подготовке издания последнего тома Полного собрания сочинений С.А.Есенина, а главное –  «Летописи жизни и творчества Есенина»: период с конца 1918 по начало 1922 года, когда Есенин и Шершеневич были самым тесным образом связаны друг с другом узами имажинизма. Члены Есенинской группы, прежде всего А.Н.Захаров и С.И.Субботин, помогли организовать к 110-летию со дня рождения В.Г.Шершеневича Международную научную конференцию «Русский имажинизм: история, теория и практика». Она была проведена в Государственном литературном музее 4–5 апреля 2003 года и привлекла внимание филологов и историков литературы к поэтическому течению имажинизм и творчеству одного из его основателей –  Шершеневича.
––––––––––
В книгу, представляемую на суд читателей и специалистов, вошли статьи последних пятнадцати лет. Среди них встречаются как новые, специально написанные работы, так и публиковавшиеся в журналах «Новое литературное обозрение», «Современное есениноведение», материалах Международных есенинских конференций, сборниках «Русский имажинизм», «In memoriam: Эдуард Мекш» и других изданиях.
В ранее опубликованные статьи были внесены необходимые исправления и добавления, по большей части вызванные разысканием новых документов и материалов. Некоторые статьи были существенно переработаны. Однако более половины объема книги –  ранее не публиковавшиеся материалы. В своем подавляющем большинстве представленные работы объединены «титульной фигурой»; но в большей или меньшей степени они также касаются исследовательских сюжетов, связанных с именами Есенина, Маяковского, Мариенгофа и других современников поэта. Авторские наработки и результаты исследований сведены в тематические разделы. Некоторые из них разбиты на главки (от двух до восьми), связанные общей темой. Разделы следуют с соблюдением, когда это удавалось, литературной хронологии. Для сохранения достаточной автономности разделов, допускающей их выборочное прочтение, при редактировании в ряде случаев не исключалось повторное использование цитат в ином контексте.
Объединение в едином томе восемнадцати автономных разделов как исторической, так и литературоведческой направленности, конечно же, не является оптимальным для воссоздания целостного образа поэта. Но вместе с тем такой подход представляется уместным, поскольку позволяет более полно и аргументированно высказаться по многим спорным темам и проблемам, что в свою очередь создает основу для понимания многогранной и противоречивой творческой личности Вадима Шершеневича. В книге помещены многочисленные иллюстрации, значительная часть которых –  из архива автора. Некоторые из них публикуются впервые.
К сожалению, за рамками данной книги оказались результаты исследования творчества Шершеневича –  драматурга, театроведа, театрального критика и фельетониста. Возможно, их удастся использовать при последующей публикации и републикации его театральных работ.
Данная книга –  результат многолетних архивных и библиографических разысканий, системного анализа и прочтения произведений поэта –  не увидела бы свет без доброжелательного отношения к исследованиям автора со стороны сотрудников архивов и библиотек: РГАЛИ, ГАРФ, ЦИАМ, ЦМАМ, РГВИА, РЦХИДНИ, ЦГАМО, ГЛМ, ГММ, ГЦТМ, РО ИМЛИ РАН, НИОР РГБ, ГПИБ, ВГБИЛ, ЦНБ Союза театральных деятелей РФ (все –  Москва), РГИА, РО РНБ, ЦГАЛИ, РО ИРЛИ РАН (все –  С.-Петербург), Национальный архив Республики Татарстан (Казань), Государственный архив Киевской обл. (Киев), Государственный архив Одесской обл. (Одесса), Государственный исторический архив Литвы (Вильнюс). Всем им автор благодарен.
В заключение хотелось бы со всей признательностью назвать имена специалистов и ученых, способствовавших в 1990-е – 2000-е годы возрождению интереса к творчеству Шершеневича, а именно: В.Ю.Бобрецова, Т.А.Богумил, А.А.Кобринского, Е.А.Ивановой, Э.Б.Мекша, Т.А.Терновой, Э.М.Шнейдермана, очная и заочная дискуссия с которыми много дала автору в формировании собственного подхода к исследованию жизни и творчества поэта. Особо хочется отметить В.Ю.Бобрецова, впервые републиковавшего без купюр основные поэтические и теоретические книги Шершеневича, сделав их доступными широкому кругу исследователей. Дружеская переписка с ним много для меня значила и значит.
В течение почти всего периода моей работы над статьями и книгой я постоянно чувствовал внимание и находил поддержку со стороны Н.В.Котрелева, С.Е.Зенкевича, Л.М.Турчинского, Гордона Маквея, а также моей супруги Л.З.Дроздковой. На завершающем этапе подготовки рукописи книги значительное практическое и методологическое содействие оказал В.Б.Кудрявцев. Ценными советами по отдельным вопросам мне помогли Н.А.Богомолов, Е.В.Витковский, А.Ю.Галушкин, В.Н.Дядичев, В.Э.Молодяков, А.Е.Парнис, Н.В.Перцов, А.Л.Соболев, С.И.Субботин, Л.Л.Шестакова, М.Ю.Эдельштейн и другие –  хочу душевно поблагодарить их всех.
Все представленные в книге тексты были самым внимательным образом прочитаны С.Е.Нещеретовым, взявшим на себя нелегкий труд их редактирования и высказавшим полезные соображения, уточнения и замечания, учтенные в окончательной редакции. Ему я тоже очень признателен.

Купить в интернет-магазинах: