Тарасов Л.М.

Отрицательные линии: Стихотворения и поэмы / Сост. и послесловие Ю.Л. Мининой (Тарасовой). – М.: Водолей, 2014. – 704 с. – (Серебряный век. Паралипоменон).

ISBN 978–5–91763–190–5

Лев Михайлович Тарасов (1912–1974) – поэт, прозаик, художник, искусствовед, специалист по изобразительному искусству второй половины XIX в. Как сын белоэмигранта, с юных лет он оказался на периферии «нового общества», не вписавшись в него ни социально, ни эстетически. Воспитанный на классической литературе, соединяющий в своих стихах творческие принципы и символистов, и «будетлян», влюбленный в поэзию А. Блока и В. Хлебникова, несостоявшийся ученик Андрея Белого, Лев Тарасов создал собственный поэтический мир, оставшийся практически неизвестным читателю. Многолетний сотрудник Третьяковской Галереи а затем – редактор издательства «Искусство», он оставил огромное творческое наследие: стихи, поэмы, прозу, дневники, рисунки. «Отрицательные линии» – первая попытка с достаточной полнотой представить поэтическую часть этого наследия.




ПРАЗДНИКИ БОГОМАТЕРИ
(1942–1946)

В.М.

1. ВСТУПЛЕНИЕ

1.1. ГАЛИЛЕЯ

Кто зажигает светочи
На тёмном небе
И убирает звёздами
Ночную бездну?

Древними поверьями
Душа утешена.
Вот я слышу лёгкую
Поступь Богоматери.

От покрова тёмного,
Шитого золотом,
Как падучие звёзды,
Сыплются блёстки.

И уже не снится,
А совсем рядом
Солнечная, ясная
Родина Богоматери.

Древняя Галилея
Из тьмы времён
Свет твой немеркнущий
К нам доходит.

Неугасимый огонь
Раздувает разум.
Воспылала память
О тебе, Галилея.

Свет от дальной звезды
Коснулся земли.
Звездою лучистою
Горит Галилея.

И пока живы
На земле люди –
Ярче звёзд иных
Звезда – Галилея.

1942 октябрь

 

2. РОЖДЕСТВО БОГОМАТЕРИ

2.1. ПЛАЧ АННЫ

Птенцы мои милые,
Птенцы мои малые,
Одни вы у матери,
Но сколько ей радости.

Заботливо свитое
Гнездо не заброшено,
И радостным щебетом
Пташка утешена.

Едва оперённые,
Неугомонные,
Доброе сердце
Полнят заботами.

Как не завидовать
Счастью такому?
Без детского гомона
Нет милости дому.

В старости, твёрдой
Не сыщешь опоры,
Ждут одиноких
В жизни укоры.

Будет на совести
Грех нераскаянный,
Век доживут они
Богом оставлены.

Только бы снять его,
Злое проклятье,
Только бы снять его,
Только бы снять его…

Горькие слёзы
Мои неутешны.
О, не лишай меня,
Боже, надежды!

Знаю, любимого
Ласкаю младенца.
Вот он у самого,
Самого сердца.

Вот он ручонками
Пухлыми тянется.
Нежный и ласковый,
Верю, останется.

Резвая пташка,
Утеха для матери –
Птенцы твои милые,
Птенцы твои малые.

1942

2.2. ГОВОРИТ АНГЕЛ

Кто тебя в бесчадье
Упрекнуть посмеет?
Если Бог печали,
Словно дым, развеет.

Возвестить я послан
Чудное рожденье
И Господним словом
Увенчаю рвенье.

Дочь твоя умножит
Радости земные,
Все надежды мира
Воплотит Мария.

Кроткие деянья
Людям во спасенье.
Все мы будем славить
Чудное рожденье.

1942

2.3. ПЛАЧ ИАКИМА

Государыня пустыня,
Милостива будь!
Надрывается от скорби
Старческая грудь.

Неужели, так греховна
Жизнь моя была,
Если Богу не угодны
Скромные дела?

Над моими сединами
Поднимают смех.
И лишён я самых чистых
В старости утех.

Все мои единоверцы
Нянчат сыновей,
Я, судьбою обездолен,
Сгину, как злодей.

Не посмею в божьем храме
Жертву принести,
И расходятся всё шире
С ближними пути.

Государыня пустыня,
Извела тоска,
Заключи в свои просторы
Горе старика.

1942

2.4. ГОВОРИТ АНГЕЛ

Не сетуй, добрый Иаким,
Любовь твоя сильна,
Спеши скорей в Иерусалим,
Где молится жена.

Настало время превозмочь
Печаль ваших сердец.
Жена родит, как солнце, дочь,
Возрадуйся, отец!

Дитя, лаская седины,
Вам будет, как весна,
Спеши, у городской стены
Стоит твоя жена.

Она, как девушка, тебя
Нетерпеливо ждёт,
Пылая страстью и любя,
У Золотых Ворот.

1942

2.5. ВВЕДЕНИЕ ВО ХРАМ

Красивая, стройная девочка
Идёт по ступеням в храм.
Встречают её там
Седые священнослужители.

Гимны благодарственные
Поёт церковный хор.
Радостью кроткой светится
Детский, ясный взор.

Ангелы белокрылые
Над ней попускают сень.
Ближе к престолу господнему
Каждая ступень.

– Надежда наша, Мария,
Древней веры оплот,
Вместе с тобой по ступеням
Громкая слава идёт.

– Хвала тебе, Мария,
Входи по праву в чертог,
Где с избранными беседует
Строгий еврейский бог.

Каждое твоё слово –
Н о в ы й   з а в е т –
Ты, нежная, у престола
Неугасимый свет.

1942 декабрь

3. БЛАГОВЕЩЕНИЕ

3.1. ИОСИФ

3.1.1.
Ещё прежние силы
Не покинули тела,
И у края могилы
Дружно спорится дело.

Ещё крепкие руки
Не болят от работы,
Вместе дети и внуки
С тобой делят заботы.

Ещё твёрдая поступь,
Ещё пышная проседь –
Расцветёт ли твой посох
В древнем храме, Иосиф?

3.1.2.
Расцветающий посох
От престола Господня
Ликующий пастырь
Выносит сегодня.

Воркующий голубь
Садится на посох.
И слышится голос:
– Мною избран Иосиф!

3.1.3.
Всю семью прокормит
Плотничья работа,
Но тебя коснуться
Не должна забота.

Данного обета
Не страшись, Мария,
В сердце укрепи ты
Помыслы святые.

В тихом Назарете,
В стороне от шума,
Как на ниве, зреет
Радостная дума.

Не смущайся ясного,
Солнечного света –
Будешь ты лучами
Жаркими согрета,

Над тобой витают
Ангельские силы,
И твои рассказы
Детские так милы.

На людей истаяла
Давняя обида,
За работой радостно
Петь псалмы Давида.

И согрет я в старости
Лаской и приветом.
Дивная, Иосифа,
Ты одарила светом.

1943 март

3.2. ЭММАНУИЛ

Детские годы мои
Скромно прошли.
Однообразные дни
Дороги мне.

Тихо я в храме молюсь,
Пряжу пряду,
Знаю давно наизусть
Все свои сны.

Ты мне защита, Господь,
Прибежище – храм,
В нём поборовшая плоть
Мир обретёт.

Свитки священных книг
Только я разверну,
С трепетом мой язык
Произносит слова:

– Се, Дева во чреве зачнёт
И Сына родит,
Имя ему наречёт –
ЭММАНУИЛ!

– Кто эта Дева, открой
Тайну, Господь.
Сын возлюбленный твой,
Это мой – Сын.

Нянчу его, берегу,
Песни пою…
Я Матери той помогу,
Где эта юная Мать?

Всё проникающий свет
Меня ослепил.
Слышу я голос в ответ:
– Ты Сына родишь!..

Дева во чреве зачнёт
И Сына родит,
Имя ему наречёт:
С нами Бог!

1942 декабрь 12

3.3. СЛАВОСЛОВИЕ

Ликуют ангелы на небесах,
Внимая радостным словам:
– Благословенна, ты, в женах,
Кроткая Мариам!
Отцом небесным благословен
Плод чрева твоего.
И будет много перемен
И вечно торжество.
Недаром тихий Назарет
Радостью просветлён –
И благодатный, солнечный свет,
Как золото, распылён.
Точно расплавленное тепло,
Животворной струёй,
Золото это, звеня, текло,
С утра, как дождь, над тобой.
Благие солнечные лучи
Ласкают твоё лицо.
Они подобрали к сердцу ключи,
Куют для тебя кольцо.
Свет живой к груди приник,
Целует края одежд,
Дух Святой, словно Жених,
Исполнен жарких надежд.
– Благословенна, ты в женах,
Кроткая Мариам!
Ликуют ангелы на небесах,
Внимая радостным словам.

1943 март

3.4. БЛАГОВЕСТИЕ

Не тебя ли, крылатый вестник,
Терпеливо все дни ждала?
Тихо тонкую пряжу пряла,
Не смыкая сонные вежды,
В забытьи тревожном была.
И пришёл мой крылатый вестник,
Чтоб исполнить былые надежды.

Полыхают под солнцем латы,
В ножны вложен карающий меч,
Вдохновенно он держит речь:
– Будь покойна, душа Мария!
Приготовься для радостных встреч!
Твой Архангел, закованный в латы,
Знает – сбудутся сны земные.

И когда родится Младенец,
Будешь девственна и чиста.
Не померкнет твоя красота –
За любовь твою свыше награда,
Ты даруешь миру Христа.
В скромных яслях родится Младенец
И забота тебе, и отрада.

– Пощади моё сердце, Архангел,
Так теснят его добрые вести.
Сядь со мной, побеседуем вместе –
Почему я богом хранима,
Удостоена царственной чести,
Вся от страсти пылаю, Архангел,
Но в огне том неопалима?

Как хочу я чудесного Сына
Каждой частью юного тела,
Чтобы помыслов тьма отлетела,
Чтобы жизнь преисполнилась света.
Нет предела моим желаньям.
Понесу я радостно Сына,
Не нарушив святого обета.

1943 март-июль

 

4. УСПЕНЬЕ

4.1. ОСЕНЬ

Нетороплива смерть моя,
Иерусалимскими садами
Идёт чуть слышными шагами,
Чтобы утешилася я.
Уже одежд её края
Касаются травы дорожной.
Такой доступной и возможной,
Она ни разу не была.
Дыханьем жарким обожгла
Кустарник с красными плодами.
Сухими, падшими листами
Следы незримо замела.
Как я рыдала у креста
Распятого позорно Сына.
Мне всё казалось, что кручина
От сердца будет отнята,
Что я превозмогу, забуду
И унижение, и страх,
Когда провисло на гвоздях
И никло тело. Верить чуду
Я опасалась. Но потом
Сын камни отвалил от гроба,
И мы в лучах стояли оба,
Я в белом вся, он в золотом.
А дальше в доме Иоанна
Тянулись скромно дни мои,
Где я следила неустанно
Шаги чуть слышные твои.
На годы долгие скорбей,
Ты краски осени положишь.
Единственная, всё ты можешь!
И шепчет смерть, склоняясь к ней:
– Но, ты и в старости тверда,
Движения твои степенны,
Как будто протекли без смены
Над тихой женщиной года.
Сын за тобой придёт с дарами
И сонмом ангелов своих.
Он душу белую руками
Воспримет сам из рук моих.

1943–1946 январь

4.2. ГАВРИИЛ

Ты приходишь опять Гавриил,
В славе царственной, весь горя,
И размах твоих мощных крыл
Горизонт от меня закрыл,
Где тускнеет тихо заря.
Осень дней моих подошла,
Обострились земные черты,
Но приблизила всё чем жила –
Детство, храм и былые мечты.
Всё опять потянулось назад,
Словно не было медленных лет –
Вижу в прежней красе Назарет,
Перезвон твоих кованных лат
Слышу, точно живу прожитым.
И опять мы, как прежде, стоим,
Только ты опускаешь взгляд,
Потому что смертных удел
Увяданье, а я – стара…
Смерть меня посетила вчера,
Дням моим положила предел.
Гавриил, ты исполнен щедрот,
Ты принёс благодатную весть,
Что-то прежнее, бурное есть
В нисхожденьи твоём с высот.
Кто прислал эту райскую весть?
Уж не Сын ли мой Иисус
Ждёт седую, скорбную Мать?
И, ты послан о сроке сказать?
Что тебе повелел Иисус
Говори, Гавриил, говори…
И склоняясь пред ней до земли,
Так, что крылья касались пыли,
До звезды говорил Гавриил.

1946

4.3. ЧАС ТРЕТИЙ

Не смерть, а долгожданное Успенье
Ты ожидала радостно, легко.
И было под отверстым потолком
Тебе одной доступное виденье.
Ты тихо приподнялась от одра
И, стройная, вдруг потянулась выше
И так заговорила: – Тише, тише…
Мой час настал…Мне уходить пора…
Толпились люди, ждали у дверей,
Весть обошла дворы Иерусалима.
Апостолы стояли недвижимо,
Нагар снимая с оплывающих свечей.
Лучи и птицы пели за пределом.
Ты чувствовала свежий воздух телом
И слабое дрожание земли.
Лучи на миг озолотили крыши,
Весь праздничный стоял на страже сад.
Ты устремила неподвижный взгляд
Под своды тёмные, ты говорила: – Тише!..

1946

4.4. УСПЕНИЕ

Свод расступается.
Свет настилается.
Иисус
по ступеням
спускается.
За ним ангелы,
архангелы,
серафимы,
херувимы,
праотцы
и пророки,
и всё небесное воинство.

– Приди, Ближняя,
Приди, Голубица,
драгоценное сокровище!
Ждут тебя обители
вечной жизни.

Поднялась с одра
Богоматерь,
перед Сыном
склонилась:
– Величит душа моя
Господа,
в его бессмертной
славе.
Вижу Сына,
в свете,
одетого
в солнце,
готово сердце моё,
Боже,
готово
сердце!..

И запели тут
ангелы,
архангелы,
серафимы,
херувимы,
праотцы
и пророки,
и всё небесное воинство:
– Радуйся благодатная,
Господь с тобою!

Поднял
душу белую
Иисус
к небу,
как свечу тонкую,
в храме.
Пеленами
душа повита,
возносится,
как молитва.
С телом прощается,
сама умиляется:
– Сын мой, тихий!..
– Сын мой, крепкий!..
– Сын мой, бессмертный!..

С улыбкой приветной
целует
душу Матери
Иисус
в уста:
– Летим, Мать моя,
во святые места,
где жизнь вечная,
бесконечная
в чертогах
Отца!..

Где
Бог
один –

Пресвятая
Троица.

1946 июнь – июль



 

«ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ – ТАИНСТВЕННАЯ КНИГА...»

НЕМНОГО О ЛЬВЕ МИХАЙЛОВИЧЕ ТАРАСОВЕ

 

…Представьте только дерево, широко раскинувшее ветви, корнями глубоко ушедшее в землю, вершиной упирающееся в небо; вокруг него поднялись молодые побеги, раскинулась живописная лужайка, и вообразите также почтенного, всеми уважаемого человека, живущего в тесном кругу семьи, в уютной квартире, со всеми коммунальными услугами, честно исполняющего возложенный на него обществом труд, любящего отчизну, лишенного тени подражательства иноземному – и вы постигнете, как важно для человека не оказаться бездомным, безродным, неприкрепленным к месту, которое пусто не бывает. <...> Человек тысячами корней прикреплен к почве, его вскормившей. На протяжении своей жизни он несколько раз может быть пересажен на новое место, и каждый раз эту пересадку переживает болезненно. Ему нужно прижиться, прирасти, распрямить потревоженные корни, особенно, когда пересадка производилась грубо, и родной земли на корнях осталось немного…

Л.М. Тарасов. «История жизни моего друга»


Лев Михайлович Тарасов (1912–1974) – поэт, писатель, искусствовед, редактор, специалист по изобразительному искусству второй половины ХIХ в., родился в Москве. Его отец, Михаил Иванович Тарасов, получил юридическое образование и в 1912 году был направлен в г. Архангельск. Перед революцией он ожидал назначения на должность Кремлёвского прокурора, собираясь вернуться в Москву, но вынужден был эмигрировать и оказался в Югославии (Королевстве сербов, хорватов и словенцев), где возглавил русскую эмигрантскую общину. Скончался М.И. Тарасов в конце 30-х или начале 40-х гг. Мать Л. Тарасова, Ольга Васильевна Сизова, осталась в России одна с тремя детьми, без средств к существованию. Блестяще владея после окончания московской гимназии немецким и французским языками, она устроилась работать машинисткой.
Когда М.И. Тарасов, чтобы избежать расстрела, покидал Родину, никто не мог предположить, что объединить семью больше никогда не удастся. В 1920 году к О.В. Сизовой посватался бывший ссыльный революционер, ставший начальником административного отдела в Архангельске, чем спас и её, и детей от преследований как членов семьи эмигранта. Старший сын, Лев Тарасов, в восемь лет был отправлен домой, в Москву, учиться и воспитывался у своей бабушки, Прасковьи Максимовны (Боголюбовой) Тарасовой – матери отца, имевшей свой дом в Измайлове.
Лев Михайлович Тарасов получил среднее образование, окончив десятилетку в 1930 г. Тогда же поступил работать на Измайловскую ткацко-прядильную фабрику преподавателем русского языка в школе фабрично-заводского ученичества (ФЗУ), именуемую тогда ликбезом – школой ликвидации безграмотности. Одновременно заведовал библиотекой при фабрике. Принимал активное участие в литературных кружках и клубной работе; был секретарём комитета фабричного профсоюза. Высшее образование не позволили получить анкетные данные. В 1934 г. ему удалось поступить на курсы экскурсоводов при Государственной Третьяковской Галерее (ГТГ), окончив которые, он стал её сотрудником. Вёл занятия в художественных кружках, читал лекции в стенах ГТГ и на производствах. Принимал участие в организации ряда выставок, в том числе выставки «А.С. Пушкин в Третьяковской Галерее» (1936).
После эвакуации ГТГ из столицы в 1941 г. Тарасов, оставшись в Москве, работал библиотекарем, а затем секретарём у народного художника, скульптора С.Д. Меркурова. Был призван и попал на фронт в 1943 г. По окончании войны некоторое время на договорных условиях писал статьи для издательства «Искусство», а затем был принят в штат. За двадцать пять лет работы (с 1947 по 1972 г.) в должности старшего редактора в отделе изобразительного искусства им было отредактировано свыше ста книг; издан ряд собственных научных и популярных изданий о русских художниках: В.К. Бялыницком-Бируле, А.Н. Волкове, М.А. Врубеле, В.Е. и К.Е. Маковских, В.Г. Перове, П.И. Петровичеве, Л.И. Соломаткине, В.Ф. Тимме и др.
Л.М. Тарасов оставил огромное литературное наследие – стихи и прозу, – а также множество своеобразных рисунков. Его архив (в основном ранние стихи и дневники) хранится в Музее Москвы.
Только через 17 лет после смерти поэта (в 1974 г.) состоялась первая публикация трех его стихотворений в Нью-Йоркском «Новом журнале» (1991, № 184/185). В Москве, фактически на правах рукописи, силами родственников были изданы два поэтических сборника – «Пестрый мир: Избранные стихотворения 1932–1974» (2008) и «Огонь Гераклита: Избранные стихотворения 1932–1974» (2011).
При жизни стихи Л. Тарасова не печатались по многим причинам. Темы, затрагиваемые им в стихах, в те годы не приветствовались. Да и по форме они казались трудными для восприятия, – «белые стихи» нередко даже не считались стихами. Немудрено, что лучшие свои вещи он никому не показывал.

Одним из первых и очень сильных поэтических увлечений Л. Тарасова был В. Хлебников, «вольный размер» стихов которого покорил его навсегда. Позже он увлёкся А. Белым, чьим учеником хотел стать. Как и его кумиры, Лев Михайлович интересовался славянской мифологией, русским язычеством, культурой прошлых веков. Пантеистическое изображение мира природы, её идеализация и пассивное созерцание тоже оказалось ему созвучно. На его творчество оказали влияние Н. Заболоцкий, Ф. Гарсиа Лорка, Эдгар По, Уитмен, немецкие поэты.
В юности он писал:

Воспитанный с малых лет на классической литературе, я по сю пору люблю Жуковского; да и что может быть приятней, спокойней и задушевней его стихотворений. Думаю, через любезное посредство Василия Андреевича, я полюбил немецких поэтов и многих заочно. Немудрено, что Новалис очаровал меня голубым цветком, Гофман привил склонность к причудливому миру Двойников и стихийных духов, а Гейне научил язвительно улыбаться.
И если бы не Велимир Хлебников, я читал бы теперь в оригиналах немецких романтиков, к вящему удовольствию своих ближних. Однако мы всегда предполагаем, бессильные располагать, и я попал на выучку к «будетлянам», которые своё идейное убожество прикрывают словесными изворотами. Понятно, мои способности их радовали.
По счастью Александр Блок был также мой постоянный спутник и собеседник, он оберегал меня от тяжкого ига зауми, предлагая взамен символы и певучие ритмы.
Так они жили оба, Александр и Велимир, крепя союз, после своей преждевременной смерти, в моих рабочих тетрадях.

Александр и Велимир,
Выходцы из гроба,
Крепя со мною мир
Живите в дружбе оба.

1932

В школьные годы вместе со своими сверстниками Ю. Соколовым, В. Будниковым, А. Зайцевым, П. Штуцером и другими одноклассниками, увлекавшимися литературой и театром, Лев Тарасов создал «Содружество независимых», как они себя именовали. Всевозможные новаторские течения в литературе, возникавшие в начале прошлого века, в том числе мистика, привлекали этих ребят, с трудом находивших себя в новой послереволюционной жизни. Они понимали, что путь их будет непрост.
Лишившись дома, семьи, родителей, чтобы не чувствовать себя одиноким, Л. Тарасов создал нечто вроде ордена, который назвал «Орденом Глиняного сердца» («Орден странствующих антиистов»). «Антиисты» – термин, который они сами придумали «в противовес социалистическому реализму как течению, сдерживающему свободу литературной мысли в объектах политичности (социального заказа), агитационности и тенденциозности вообще».
Позже, в 1935 г., когда детская задумка переросла в юношеские философствования и раздумья о литературе, Лев Тарасов изложил эти взгляды в виде манифеста:

«– объявляю, что наше содружество независимых отделяет себя от вопросов общественного быта, принимая к сердцу интересы чистого искусства, в целях освобождения современной литературы от всевозможных ограничений.
Художник должен быть абсолютно свободен, ничто не должно связывать его с общественными течениями; воспринимая современную жизнь, он преломляет её сквозь призму личного.
Отражая все светлые и тёмные стороны жизни, проявляемые во всех формах, художник совершает величайшее дело, созидая действительность, любовно приглядываясь ко всему, храня невозмутимость.
Художник – артист, он воплощает в себе все времена, все эпохи, современность, будущее и прошедшее. Весь мир вмещается в нём, образуя гармоничность, единство.
Будем сплочены, связаны тесно друг с другом.

1935 январь Тарасов.

 

Рыцари «Ордена Глиняного сердца» хотели писать пьесы, ставить спектакли; частично это им удавалось в школе и в клубе Городка им. Баумана. Записей об этом почти нет. Они только мечтали о «ТОФ» – Театре Обновлённых Форм. «Я жадно улавливаю звуки грядущих поэм», – писал Л. Тарасов, – «вся жизнь моя сплошная поэма», «живу внутри себя – невидно».
В этом «ордене» главной была, конечно, «Дама сердца». Поклонение ей («служение прекрасному, вечно-женственному») было обязательным условием. Посвящались ей и стихи. Так как ни у кого из них настоящей Дамы ещё не было, все истории, которые они изобретали, были чисто литературными сочинениями, некой игрой воображения, что их всех очень устраивало.

Вот и отзвенели песни осениц!

В ослепительном плаще, сотканном
Из пушистых звёздочек снежинок,
Нынче явится она на призыв
Тех, кто предался унынью,
Терпеливо чуда ожидая.

– Экие мечтатели! – ужели
Ждёте вы прихода незнакомки,
Что в комок сырой, холодной глины
Вдунет трепет и биенье жизни.

– Мы ей верим…
– Мне бы вашу веру.
Я тогда твердил бы неустанно:
Хорошо на этом самом свете,
Удивительно легко и хорошо!

– Так пойдём, сегодня заседает
Орден Глиняного Сердца – разве
Не вошёл ещё ты в наше братство?
– Не вошёл, но с радостью войду!..

1932 ноябрь

Лев Тарасов мечтал учиться в МГУ (даже подал туда документы) или в Литературном институте, но для сына белоэмигранта это оказалось невозможным. Школьный друг Владимир Будников уговорил его поступить в заочный Текстильный институт, где учился сам, и в 1932 г. Лев поступил на подготовительное отделение по специальности «хлопкопрядение». В то время ему так хотелось получить высшее образование, что он даже попытался увлечься ткацкими машинами. Но довольно быстро он все это забросил, разочаровавшись и в машинах, и в хлопке, т.к. кроме книг и стихов больше ничего его не интересовало.

В области литературы он был к себе всегда необычайно требователен. Знал себе цену, и если его недооценивали, очень переживал. Символизм как направление и ярчайшие его представители А. Блок и А. Белый обратили его внимание на красоту ассонанса и аллитерации. Со стихами, подобными этому, он и шёл к Белому.

В жёлтой пыли
Автомобили
Плыли…
Лошади в мыле,
Лошади в пене,
Мечтали о сене,
Овсе –
И все,
Торопящиеся прохожие
На лошадей были похожи.
Они
Мечтали
О пище,
О лучшем жилище,
О том,
Когда будут светлее
Дни
Потом…

1930

Тарасов чувствовал, что должен ещё многому учиться, поэтому 28 марта 1933 г., на следующий день после того, как ему исполнился 21 год, он предпринял первую попытку встретиться с А. Белым (выбрав его себе в учителя), но не был принят. Позже была ещё одна попытка, но снова не повезло, – Белый уехал в Крым. А в третий раз – просто не успел и уже из газет узнал о смерти своего кумира.


Из дневника Л.М. Тарасова 1933-1934 гг.

1933 март 28

«...Поехал на Плющиху искать А. Белого (д. № 53 кв. 1). Позвонил раз – тихо, другой раз – то же. Постучал, и дверь открыла очень милая, симпатичная старушка. Я спрашиваю:
– Можно видеть Б<ориса> Н<иколаевича>? – Он болен – отвечает, – после вечера своего простудился, говорит шёпотом, его нельзя беспокоить.
– Но он принимает?.. – Да, иногда принимает. Недельки через три, если... Да вы ещё такой молодой... (Действительно, в мои годы трудно надеяться попасть к Б.Н., но я питаю надежду...)».

1933 май

«...А. Белый уехал в Крым и моя вторая поездка была неудачна (23). Юра <Соколов> говорил о диалогах, которые он пишет, и о борьбе двух типов (пессимизм и оптимизм)...» (25).

1933 июль

«...Благодаря Велимиру <Хлебникову> я думаю о возобновлении Антиизма, т.е. о пробуждении его к жизни и даже возмечтал о новой династии, уже не «будетлян», но «антиистов» (27). Написал «Анатолий–Ниппон–Эней» (сон, записанный как стихотворение; окончательное название: «Лев–Вотон–Эней». – Ю.М.) – ужасное виденье. Мысль – борьба Востока с Западом и то, что русский человек вместит обоих, ему не будет гибели (27).
Важнейшее для меня – учиться: 1. Идти к А. Белому и сказать: – «Я неофит – учи меня, старче»... Если последний откажется, написать рассказ, где изобразить его в смешном виде и заставить его плясать с кентаврами за Москвою-рекой. 2. Идти к футуристам, что покамест не вымерли, посмотреть на них и выведать о Велимире (хотя бы у Кручёных)...» (29).

1933 июль

«О себе: Хочется лежать не вставая. Сердце болит. Пустая голова (4). Бесподобен дядя Струй, нельзя не любить милую Ундиночку. Дочитывая, я прослезился. Как бы я хотел уйти в сказочный мир призраков. Уж очень всё надоело. Недавно волновал меня Савелий Сук (герой одноимённой повести Л. Тарасова. – Ю.М.) и закутанный в простыню Велимир (3). Действительность проходит мимо, я доволен: на что мне эта грязь, когда служителем светлых искусств, я буду свободен и жизнь поведу безмятежно, тихо (5). Живу чужой жизнью...» (15).
«...О лучших людях нашего времени я непременно буду писать: а) Владимир Соловьёв – какой необычайный Дух заключён в нём – прекрасный рыцарь – монах, я чту тебя; б) Алекс<андр> Блок – поэт, живущий собственным, внутренним Духом, удивительной болью принявший Революцию; в) В. Хлебников – поэт – юродивый, председатель земного шара, словотворец, у него особое восприятие мира. г) Андр<ей> Белый – высочайший мистик, поэт, упорно в себя шагающий, в смерть... д) И иные, как Волошин...».
«….Всё-таки трудно постоянно твердить о том, что всё хорошо. Скука удивительно бдительна...» (19).
«...Наша жизнь – величайшее благо. Её следует беречь. В сердце тонкая боль и головные излучения. Кажется, немного и можно будет потусторонне общаться. Но где мастер? Я стою на перекрёстке. Звенят мои бубенцы…» (25).
«...Думаю написать пьесу «Анатолий Заумный» и поставить. Летом с Юрой организую ТОФ (Театр Обновлённых Форм. – Ю.М.) – выразитель Антиизма в искусстве (22). Необходимо поставить «Царя Максимилиана», «Незнакомку» или «Песню судьбы» Блока, «Зангези» Хлебникова и моего «Анат<олия> Заумного». ТОФ необходимо провернуть в жизнь. Так начнётся завоевание театральных форм антиистами. О, я знаю, что такое искусство, недаром я «Ученый лентяй голубой ленты» (титул, присвоенный Тарасову в «Ордене Глиняного сердца». – Ю.М.). Только хлопок меня собирается задавить, уж его нити протягиваются всё ближе, ближе...» (23).
1934 январь 9

«...Вчера, полпервого скончался А. Белый. Это был мой учитель. Я пытался идти к нему, но боялся его тревожить, я писал ему письма, но не отсылал их. Избранные уходят, это был последний из писателей, теперь уже никого нет, теперь все надежды на будущее. Его судьба таинственна. Надеюсь, что он умер, питая высокую веру. Господи, спаси его душу... Он тебя постоянно искал. Да будет! (9 <января>).
О смерти Белого я узнал от Ницше (бухгалтер на нашей фабрике, жалкий пьяница). Поразило меня совпадение имён, Ницше был дорог Белому, от него мне весть, которой я включен в преемственную линию, мне суждено стать вершителем замыслов. С преждевременной смертью Белого я потерял возможность приблизиться к его сокровенным исканиям, но, верю, что Духовное Соединение по сродству душ мыслимо во все времена (10). Антиистам необходимо ввести знак Андрея Белого, его степень и орден (13). Белый объявлен реакционным писателем. Переизданий его ждать нечего – достойному не пристойно быть предтечею в литературе, именуемой соцреализмом. Третьего пути нет. Вот ещё – знамя (16 <января>)».

По земному и небесному призванию Л. Тарасов был поэтом. Может быть, это покажется излишне возвышенным, но в своих фронтовых письмах жене, на следующий день после объявления о победе над Германией, он писал:

1945 май 10

…Я самый большой фантазёр – и это мне помогает, потому что в ином случае я давно протянул бы ноги. Это моё солнце, источник силы.
С той поры как я переступил намеченную мной грань и вошёл на первые ступени ученичества, я определил свой путь и взвесил свою жизнь и постиг, что ни одного из талантов, вручённых мне, не имею права закопать. Я буду бороться до последнего часа за то, что дорого мне – за культуру, облагораживающую человечество.
Я верю, что Бог – наставник и Учитель мой. И всё, что имею, приношу ему как скудную лепту. Он дал мне силы, вёл меня в моём пути, он избрал меня – и я знаю, что мой голос, моё слово – будет необходимо людям.

1945 сентябрь 9

…Маленькая, <всё> больше прихожу к убеждению, что поэтам нет нужды изобретать там, где они могут обращаться к вечным сюжетам и высказать своё отношение. Вот откуда у меня полное спокойствие, потому что повод высказать свою направленность у меня имеется в любое время, лишь был бы соответствующий толчок. И важно не копирование действительности, а отталкивание от неё. То, что есть в действительности – есть повод к художественному восприятию. Задача поэта – высказать отношение через образ.
Безумие моё заключается в том, что я живу только как поэт. Но это безумие светлое и радостное. У меня нет другой жизни.

Можно сказать, что второе письмо – это своеобразный поэтический манифест, которого Л.М. Тарасов придерживался на протяжении всей своей жизни. Путешествуя по страницам книг и живя в царстве собственных фантазий, пропуская через себя окружающий мир, он свободно перемещался в любой эпохе, в любой стране, изучая их по книгам. Тарасова интересовало не только искусство; он всё примерял к себе и на себя. Хотя иностранных языков он толком не знал, но со словарём при необходимости мог читать немецких поэтов. Испанский очень увлек его из-за Гарсиа Лорки, и тогда он обложился учебниками, пока это увлечение не сменилось следующим. Если в стихах нужны были цыганские звучные фразы, он покупал разговорники и словари. То же касалось латыни и греческого.
Из мира реальности этот близорукий, сутулый, застенчивый и неуверенный в себе человек проделал в свой немного сюрреалистический мир множество лазеек и ходов и ими активно пользовался. Если же не удавалось пройти этим ходом дальше или закончить какую-то наиболее трудную мысль, он просто бросал её на полдороге и принимался за следующую, благо материала, т.е. книг, было много. А наткнувшись на эту же мысль вновь, мог увлечься и продолжить её заново. И так не единожды, – это стало манерой его творчества (в том числе и в прозе). Оно, таким образом, оказывалось хотя и подражательным в смысле выбранных тем, но своеобразным по исполнению и, безусловно, являлось продуктом своего времени.
Вот характерный пример. Из стихотворения В. Хлебникова «Свобода приходит нагая…», написанного в 1917 году, Тарасов взял первую строчку. Он написал своё стихотворение в 1934 г., вроде бы на ту же тему, но уже совершенно в другую эпоху, когда ни о какой свободе речь уже не шла.

Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы,
И мы, с нею в ногу шагая,
Беседуем с небом на «ты».
Мы, воины, строго ударим
Рукой по суровым щитам:
Да будет народ государем
Всегда, навсегда, здесь и там!
Пусть девы споют у оконца,
Меж песен о древнем походе,
О верноподданном Солнца –
Самодержавном народе.

Хлебников, 12 апреля 1917


Свобода приходит нагая,
Одетых и сытых ругая,
Брань на губах площадная,
Тонкие ноги в крови.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда же пройдёт ликованье,
Разрушат старинные зданья,
Весь город замрёт от страданья,
Отравленный и больной,
Меж песен о древнем походе,
Свобода оденется в ткани,
Устав от насилья и брани,
Довольство растает в тумане –
И гнёт народится иной.

Тарасов, 1934 январь 13


Поэт рисует трагическую картину произошедшей революции, а ведь в 1917 году Хлебников написал совсем о другой жизни, которую ждали и о которой ещё только мечтали.

Все слова и созвучия пробуются как бы «на вкус». Тарасова приводит в восторг музыка стиха; в позднем возрасте он, как по нотам, расписывает всё стихотворение, выверяя ритм; составляет схемы. В ранних стихах, явно подражая В. Хлебникову, пишет стихи одними звуками. Выразительность при этом оказывается даже выше, чем в «традиционных» стихах («Противувоенное», «Мария», «Песня», «Че-Чёрным».) В словообразовании Тарасов иногда повторяет вслед за другими: вроде «осениц», но есть и своё: «умерки», «чаруйно-легковейная» песня, «эвиоэли», «умирери».
Многие стихи объясняют значение и место самого Слова. Есть стихотворения-метафоры, раскрывающие слово. Он писал о том, как трудно найти нужное слово, точно выражающее смысл: «Слово корчится в муках самовыражения…», «Есть в слове трепетная плоть…» и пр.
Слово для Тарасова и есть Бог. Поэтому к Богу он относится просто, обращаясь как к другу или соседу (возможно, переняв это у Рильке, одного из любимых своих поэтов) – «Ты мой сосед, Господь…»
Ты звал меня, Господь, – я посетил твой храм,
Я обошёл пустынные могилы,
Я близким людям поклонился там –
И были мне воспоминанья милы.

О, только бы не покидали силы,
Не подступала к сердцу суета.
Предвижу на пути я не одни могилы,
Жизнь озарённая тобой – чиста.

1941 март 2

Тарасову этот подход оказался самым близким, – Бог был с ним всегда рядом. В своем одиночестве Лев Михайлович вёл с Ним беседы, рассказывая в стихах обо всём происходившем. Разговаривал с Богом подобно тому, как человек ведет в уме бесконечный монолог с самим собой. Он ощущал свою избранность, необходимость учить, объяснять. Откуда она происходила? Его бабушка, Прасковья Максимовна, обладала большим чутьём, помогавшим ей в работе повивальной бабки; ещё она любила гадать и «крутила блюдечко»... Может быть, что-то передалось и Льву. Однажды у него было видение. Из головы его появились светлые лучи, метра на три, как он записал в дневнике. И он почувствовал себя чему-то причастным. Он мог бы продолжить этот опыт, но посчитал себя не готовым. А чувство причастности осталось. (Этот момент описан в стихотворении, посвящённом А. Белому.) В стихах часто Л. Тарасов перерастает самого себя, и тогда появляется размах поистине планетарный, космический – как при описании зарождения Земли, битвы Титанов, при описании неживой природы, наделяемой им душой («Камни»).

Перед чистым листом бумаги, еще не заполненным убористым текстом, возникает ощущение растерянности, поскольку эта гладкая поверхность, незамутненная и ослепительно белая, весьма обманчива, и устоявшиеся мысли, как бы ни были хорошо слажены, проявляют беспомощность и выглядят немощными. Лист бумаги страшит и расхолаживает, даже вызывает смутное желание оставить его в первобытном виде. Но не тут-то было, стоит нанести несколько слов, как самый рисунок, возникающий из соседства буквенных знаков и приютливо расположенных строк, иногда лихо перечеркнутых, покоряет глаз продуманной слитностью, не позволяет отступиться и побуждает к дальнейшей работе. Теперь впору прилепиться к завораживающей этой связи строк, настроиться на соответствующий лад и решительно кинуться на преодоление многочисленных, настерегающих препятствий. Бесполезность такого начинания ничуть не смущает, она сталкивается с необходимостью взяться за перо, мысли, когда-то стройные, теряют порядок и не втискиваются в заданные рамки, перебивают одна другую и улетучиваются прежде, нежели бывают записаны. Перед чистым бумажным листом понятно, что словам тесно, а мыслям просторно.

Нередко Лев Тарасов обращается к мифическим персонажам – Пану, Мнемосине, Амуру, Прометею, Загрею, свободно общаясь с ними в воображении. Он может с Паном петь песни, сочувствовать Прометею, ужасаться с маленьким Загреем или становиться самим Протеем… Возможно, уход от привычной действительности необходим Тарасову, чтобы не потерять веры в свой дар. Он часто с юмором относится к неудачам, иногда прикрывая своё отношение к происходящему метафорой, занимающей почти всё стихотворение.

Сидели с Паном мы, держал цевницу
В руках он, волосы его седые
Напомнили мне об ушедших годах.
– Не огласить ли нам долину песней,
Не поразвлечься ли игрой старинной?
Что, ежели, в ладах согласие с природой
Вновь вызовут и голос наш, и пальцы?
Но проводов натянутые струны,
Но грохотанье трактора в низине,
Но мчащиеся спешно электрички
И шум, и выхлопы аэроплана –
Сбивают нас на непривычный строй.
Переглянулись мы, смущенье поборов,
Пан отложил цевницу, он хохочет:
– Другие времена, другие песни!..
А летний зной, как прежде, разморил.

1968 апрель

К 50-ти годам Л. Тарасов духовно и профессионально очень вырос. Ему захотелось показать свои стихи читателям, услышать мнение со стороны.
Мне стало неприютно оттого, что в силу обстоятельств, обычных для человека средних лет, я ограничен узким кругом представлений, общения мои сужены, интересы также; окружает меня тесный мир близких и сослуживцев.
Есть одна область знаний, которую я развиваю. Она уродливо разрастается, как опухоль или нарост, остальное с трудом проникает ко мне и мало трогает. Я научился видеть, воспринимать произведения искусства, постиг хитросплетения искусствоведческих концепций, обычно высосанных из пальца, научился систематизировать, квалифицировать, описывать, определять – но все это не дает мне уверенности считать себя достигшим удовлетворения в жизни, –

пишет он в «Истории жизни моего друга».
Вновь и вновь Лев Михайлович шёл в редакции больших журналов, чтобы получить очередной отказ. Время для его стихов ещё не пришло.
Стихи Л.М. Тарасова отвечают стилистике «реалистического символизма» или, скорее, реализма 20-х годов ХХ века. Того реализма, что отличал поэтов и художников объединения «Маковец». С некоторыми из них – Н.М. Чернышёвым, Л.Ф. Жегиным, Н.М. Рудиным и Н.Н. Ливкиным – жизнь его столкнула в середине 50-х годов и, видимо, не случайно. Общность взглядов на искусство и взаимная симпатия соединяла их до последних дней. Продолжительная дружба с этими замечательными и интересными людьми очень поддерживала его в неудачных походах по редакциям журналов, где чаще всего ему предлагали: «Напишите парочку стихотворений о достижениях колхозников или промышленного строительства, а мы к ним незаметно добавим ваши белые стихи». Но воспевание колхозов и промышленных успехов не вдохновляло поэта. Как редактор по профессии, Тарасов был вынужден соглашаться с их доводами и идти дальше.

Разговор о стихах Л.М. Тарасова будет неполным, если не рассказать о его военных годах. Ещё задолго до войны он писал, ужасаясь тому, что должно будет произойти:

Когда готовится война,
Скорее прозреваешь Бога –
И сердцу бранная тревога
В годину смуты не страшна.
На подвиг позовёт страна,
И будет суд свершаться строго.
В глухие дни погибнет много
Людей. Им будет смерть красна.

1938 сентябрь

За несколько дней до начала Великой Отечественной, 9 июня 1941 г., Лев Михайлович женился. Его избранницей стала Валентина Леонидовна Миндовская, которую Лев Тарасов просто очаровал своими стихами. Их свадьба состоялась в Духов день. Оба работали в Третьяковской галерее экскурсоводами и умели собрать вокруг себя слушателей.

И Орфей мобилизован,
Для него пришла война.
Точно петлю на аркане
Эта злобная старуха
Затянула: туже, туже,
Чтобы не было для песен
Выхода. Уже в строю
Мается Орфей унылый,
С котелком, с тяжёлой скаткой,
С бесполезным автоматом,
Обезличенный, лишённый
Всех достоинств человека,
Потерявший в справедливость
Пошатнувшуюся веру.

Почему по принужденью
Он обязан быть убийцей?
Разве в том его призванье,
Чтобы по дорогам мирным
Оставлять одни лишь трупы,
Жечь селенья и смеяться
Вместе с оголтелой смертью?

Посторонними руками
Он измазан липкой кровью.
Он участник преступлений,
Поощряемых законом,
Он преступник по приказу,
Бессловесная скотина,
Приведённая на бойню.
Всё его непротивленье
Только повод для насмешек.
Он давно в животном страхе
Потерял своё обличье,
И в солдатской подлой форме
Наказанья сам достоин.

В этой бестолочи грубой
Нет спасенья для Орфея.

1960 октябрь 3

Но Тарасову повезло: он выжил. Из-за очень сильной близорукости Льва Михайловича призвали в армию только в 1943 году. Был на 2-м Белорусском фронте, награждён двумя боевыми медалями: «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией».
На войне, в бесконечных переходах и марш-бросках, когда за день приходилось преодолевать по 50–70 км, он писал поэму «Пер Гюнт», по мотивам Ибсена, пересылая стихи жене в письмах-треугольниках. Шёл и дорогой сочинял. Многое пришлось пережить неприспособленному человеку, потерявшему почти сразу очки, в таких походах. За годы службы Л. Тарасов был и при кухне, и при обозе со снарядами, и в медсанбате, но за всю войну ни разу не выстрелил. Видно, хранили его Бог и любовь жены, хотя много раз он бывал на волосок от смерти. Как-то раз, с котелком каши, забрёл в окопы противника. Зайдя в тумане в траншею и услышав чужую речь, только чудом он избежал столкновения с немцами… Это случилось в Пруссии, когда немцы и русские обороняли свои позиции, стоя в лесочке напротив друг друга, но уже не ведя активных боев.
Однажды он, вдвоём с напарником, вёз гружёную телегу с минами. Лошадь шла медленно. Полная смертоносного груза телега наскочила на такую же мину, но как раз в этот момент Тарасов отошёл от неё немного в сторону, чтобы закурить.
Без очков он пробирался по Белоруссии, Польше, Австрии. В сражении у Кёнигсберга почти целиком погибла вся его дивизия. Тарасов тогда заблудился и отстал от своих, благодаря чему, может, и остался жив. На него пришла похоронка, но жене ночью приснился сон, что она видит мужа на кладбище, бредущего среди крестов. Кресты были с домиками над ними, не наши. Во сне Валентина Леонидовна догадалась, что Левушка, как она его называла, жив.

Начиная составлять биографию Льва Тарасова, я предполагала, что быстро справлюсь с задачей, поскольку стихи его биографичны. Но по ходу работы поняла, что он, видимо, тоже пытался составить её в книге, которую назвал «История жизни моего друга», но также встал перед невозможностью отобрать наиболее значимое. И он нашёл выход: стал вести отдельные записи. «Как ни странно, – писал он, – не схожие рядом, все эти записки, собранные вместе составляют нечто единое».
Дневники Тарасова в основном литературные; он заносил туда свою прозу и стихи. Записи составлены помесячно и разделены на главы: о людях, о снах, о работе, о прочитанных книгах и пр. Сравнивая строчки из дневника и читая стихи тех лет, словно заглядываешь в его творческую лабораторию.
Выйдя на пенсию летом 1972 г., Лев Михайлович стал приводить в порядок написанное. Перебирая бумаги и папки, он начал перечитывать стихи и, убедившись, что всё главное в них присутствует, поначалу решил, что кроме стихов ничего больше оставаться не должно. Часть рукописей он уничтожил, но прозой своей дорожил и очень переживал, что не успеет дописать и сложить свою «Невидную» или «Невидимую» (как у Добролюбова) книгу.
Тарасов не знал, что скоро умрет. Болел он давно, но никому не признавался. Он боялся смерти и не хотел ее. Жить он собирался до 99 лет, как в юности нагадала ему цыганка, «если он не умрёт под развалинами своего дома». После переезда в новую квартиру в Ховрино он совсем успокоился. Сменив мебель на новую и разбив старую, проеденную жучком, мы убрали красивые деревяшечки на антресоли, – жаль было расставаться с фурнитурой от старой мебели. Потом уже, несколько лет спустя, вспоминая слова гадалки, сообразили, что плохо с сердцем Тарасову стало именно под антресолями, где и хранились «развалины старого дома». Предсказание всё же сбылось.
Хотя умер он неожиданно, но подготавливался к смерти потихоньку и заранее. Пересматривал рукописи, выверял стихотворения, кое-что переписывал набело. Материала было много, а сил – мало, и его мучило чувство, что вряд ли он успеет завершить всё, что задумал.
Хорошо представляю себе, как это происходило, потому что не раз видела его за работой.
Вот небольшой листочек выпал из папки, – оборванный, на пожелтевшей бумаге. Л.М. прочёл: «Гоголь. 1933 год». Начав читать, забыл обо всем остальном, т.к. этот небольшой отрывок напомнил ему слишком много, гораздо больше, чем было написано; это и его мука, и его боль. Закончить невозможно: конец – это смерть. А он еще здесь и не представляет, как это передать. Л.М. долго держит в руке листок, не зная, куда положить. Позже, читая «Чудесную историю моего друга», я вдруг наткнулась опять на этот отрывок, но там он совсем другой, – уже переделанный и дополненный. Это два разных произведения. Видимо, тогда он и переделал его.

ГОГОЛЬ

Вот он птицеобразный собеседник, проповедник духовного слова. Он уже отказался от пищи. Постится, читает молитвы. И в тоже время в пестром, цветном одеянии кажется колдуном, чародеем, провидцем грядущих судеб России. Заостренный нос придает ему лисье выражение, одутловатые мягкие губы во время бормотания неприятно раскрываются, выказывая ряд нехороших зубов. Одет он дико, на ноги натянуты длинные шерстяные чулки выше колен, бархатная короткая куртка сидит довольно неловко, на голове малиновый, из бархата, золотом шитый кокошник. И вот он ходит, глядя в пространство, из угла в угол, в то время, как Павел Иванович Чичиков ездит, скупая мертвые души. Воздух в комнате душен. И нет ни души... Он шепчет о бесе, о людях забывших Господа, о роли равноапостольной, соборной церкви, о заре воссиявшей с Востока... Жутко, не по себе ему стало, приподнялся на цыпочки и, строго взирая на мир за окном, перекрестил мутные дали. Вот к чему привела жизнь, так глупо, так не умно затраченная. Таким ли хотел он быть? И вспомнил милую Малороссию, к которой лежит душа, свои первые книги и даже улыбнулся. Но во время спохватился. Враг силен, трудно жить в миру, трудно нести свой подвиг. Ах, как я сам виноват! Разве я не Чичиков, тот, о котором подумал сейчас с омерзением. Я хуже. Я самый гадкий. Как я живу? Что я создал? Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мною. Во мне не было какого-нибудь единого слишком сильного порока, который высунулся виднее всех моих прочих пороков, все равно, как не было так же никакой картинной добродетели, которая могла бы придать мне какую-нибудь картинную наружность, но зато, вместо того, во мне заключалось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу и, притом, в таком множестве, в каком я не встречал ни в одном человеке. Бог дал мне многостороннюю природу... Разве думал я быть таким одиноким, ненужным. Что пользы в лести друзей? Куда бы уйти? Мир широк, беспределен, он стелется ровной, необъятной долиной, но впереди мгла, смыкаются очи... Матушка! Даже ты мне не можешь больше помочь... Боже, спаси и помилуй душу раба твоего Николая! Погибну, как есть погибну! Смерть одна лишь поможет, да разве можно думать о смерти, сейчас, когда... мне еще жить, жить нужно... Это все Сатана, враг рода человеческого мутит меня, это его козни. Но волей Господа Бога моего говорю тебе Сатана: исчезни, сгинь, сгинь!.. Да воскреснет Бог, и расточатся враги его... – зашагал, зашептал... Огромно, велико мое творенье. Еще восстанут против меня новые сословия... Кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом... Оплывают свечи, по стенам колеблются тени. На тарелочке лежит крупный с синеватым отливом чернослив.

1933(?)

Перечитав, он начинает листать свои папки, чтобы положить этот листок обратно. Попадается еще одна запись. Л.М. отходит от стола, садится в глубокое кресло-кровать и читает:

Приятное ощущение доставляет порой человеку – свернуться калачиком, подтянуть ноги до подбородка, уложить руки собранно, так, чтобы они ладонями обнимали лицо. И тогда чувствуется возврат к эмбриональному состоянию, и возвращается воспоминание о доначальной жизни, о том периоде развития, когда все стадии проходят ускоренным порядком и можно проследить эволюцию живого существа. Так из заложенного порядка ген<ов>, складывается организм, постоянным путем повторяя привычные сочетания клеток. Жизнь требует выражения в законах гармоничного сочетания, в повторах и вечном развитии, совершенствовании. Возможно, что в этом утверждается разум природы. Всё находящееся в развитии требует сложения по определенным нормам сочетания. Все складывается в определенные, раз навсегда заданные узоры. В неорганическом мире царит дивная красота, которая так поражает наш взгляд в многообразных формах кристаллов. Растительный мир воспринял все эти узоры, повторил его в мире животном, утвердил в человеке. Одинаковые ткани в разнообразном становлении служат основой для всего живого. Вся природа слита в едином дыхании, в бесчисленных переходах от одного состояния в другое.

Подумал, наверное, что и этот отрывок подойдёт для книги и начал жалеть, что, разбирая, уничтожил другие, вроде бы ненужные, записи.

Разбирать архив – непростое занятие: хочешь не хочешь, – пропускаешь всё через себя. Каково же было делать это ему самому? Всколыхнулись и сразу обострились все переживания. Думаю, в это время он уже чувствовал себя неважно. А тут ещё и работа застопорилась. На книгу времени совсем не оставалось.

В 1969 году Тарасов продолжил писать роман. Возможно, это было начало или глава, предроман с символичным названием «Дверь», как он его назвал, который должен был предварять самый роман. Лев Михайлович говорил, что он должен был состоять и из прозы, и из отдельных поэм (таких, как «Художник», посвящённой его любимому Пикассо, и «Орфей», о поэзии и поэте) и других произведений, которые вплетались бы в повествование. Возможно, и «Минотавр», и «Мнемосина», да и все его произведения должны были как-то переплестись в нём. Всё его творчество – одна большая жизнь, единая книга. В каждый период жизни Тарасов возвращался к одним и тем же темам, на следующем жизненном витке всё более концентрируя свои мысли. У него был любимый образ – образ спирали, о котором он писал:

…Эти записки, собранные вместе, составляют нечто единое, превращаются в живую ткань повествования, потому что весь постепенный ход мысли представляет подобие спирали, и если живая жизнь – спираль развертывающаяся, то мысль – спираль скручивающаяся.
Жизненные явления принято рассматривать, как движение по развертывающейся спирали, с каждым разом они охватывают все более широкое пространство, а мастерство художника и поэта состоит в том, чтобы произведение представляло свертывающуюся спираль, в том и состоит отбор, направленность к единой цели.

Свои заметки и стихи Лев Михайлович Тарасов писал на ходу, – слишком много времени занимали работа и семья. До переезда на новую квартиру, в Ховрино, каждый день приносил с собой множество дел по дому, который пришёл в ветхость и где не было никаких удобств: ни воды, ни газа, ни отопления.

Но, если отодвинуты стихи
На задний план тревогами дневными,
Я заношу отдельные штрихи
В тетрадь с пометами очередными.
О несущественных, житейских мелочах,
О том, что слышу я в очередях,
И чем живёт обычный горожанин.
Писать я не могу, когда желанен
Покой. Ещё я вовсе не зачах
Над рукописной выжатой страницей.
Одни слова!.. А где великий смысл?
Лишь графики невыносимых числ
Проходят предо мною вереницей.
А мне бы быть ручьём…

1948 март 13

Интересна деловая переписка Л.М. Тарасова. Кроме авторов, к нему как к специалисту-искусствоведу и знатоку XIX века, обращались и работники музеев с вопросами. Работы всегда было много, и Льву Михайловичу хотелось от неё освободиться, он уставал и чувствовал несвободу. Но странное дело: после выхода на пенсию ему стало намного хуже, и он не смог уже воспользоваться этой свободой; возможно, она пришла слишком поздно. Редактируя одновременно по нескольку рукописей, много работая с книгами в библиотеках, переписываясь с многочисленными авторами относительно их требований к книге, им редактируемой, он жил интересной, наполненной жизнью. Из этой жизни он черпал свои стихи и свои знания. Несмотря на физическую усталость, часть этой работы он делал незаметно для себя, почти механически, т.к. был профессионалом в своём деле, а в голове тем временем шла собственная внутренняя работа, параллельно с внешней. В эти годы были написаны самые зрелые и наиболее значимые его стихи.
Каждый день Л.М. Тарасов что-нибудь писал для души и, обдумывая, рисовал. Приведу небольшой отрывок о рисовании.
XXX

Что же такое рисунок, как не потребность удержать на листе бумаги жизненные впечатления, например, плавную линию женской руки, в скромном, полузастенчивом движении поднятую на уровень лица, с отставленным мизинцем, поднесенном к губам?

Рисунок – это возможность при пытливом взгляде, одним движением очертить главные линии тела и мысленно воспроизвести их, благодаря безукоризненному знанию законов формы.

Никогда я не устану
Тело юное писать –
И хотя бы оно было
Плоское, как доска...

Рисунок прямое выражение мысли, поскольку несет в себе познание формы. Достаточно двух-трех деталей, чтобы вообразить по ним целое.

Когда поздним вечером
Я поджидаю подругу –
То пишу на фанере
Два плоских круга...

Вот почему: занимаясь рисованием, вы всегда можете представить себе любую фигуру, и, относя это к женской красоте, поневоле обратитесь к уничижительным словам: стать, интерьер, масть, за неимением в вашем словаре лучших. Поэты, будучи чуткими анималистами, неоднократно прибегали к подобным сравнениям. У Бодлера – женщине приданы кошачьи повадки. Возлюбленная у Бальмонта одновременно и лань и тигр... Есть и другие убедительные приемы...

XXXI

Если ты художник, тебе абсолютно ясно, что любая женщина представляет каркас, на который нанизаны различные прямоугольники, цилиндры и прочие подобия геометрических фигур. Когда ты видишь женщину и выбираешь ее из тысячи других для того, чтобы она тебе позировала, то, прежде всего, ты обнажаешь ее каркас.
Дальше этот каркас постепенно одевается мясом и знание анатомии позволяет воссоздать округлости, плоскости и все кривые плавные линии. Для тебя приходит чувство линии воссоздающей форму (мнимолепящее форму).
А затем ты мысленно призываешь живописное пятно, и тогда начинает выявляться суть.
Цвет придает осмысление – теплоту или холодность, выявляет душевные качества. Ты находишь нечто индивидуальное, неповторимое, оставляя за собой возможность дальнейшего разложения формы. Вполне понятно, что мужчина ищет воплощения тех сторон, которые волнуют его; он всегда преувеличивает в частностях.

XXXII

В трамвае я видел женщину, у которой были заячьи лапки, и она стучала ими по краю огромной желтой сумки. Я видел также мужчину, у которого вместо головы рос зеленый кочан капусты. Потупив глаза, я увидел много чувственных, извивающихся, ползающих губ, я увидел много разных оттенков глаз, на все готовых. На тротуаре я увидел много по-весеннему обнаженных ног. Я подумал, как трудно художнику, когда он видит разрозненные части, <а> живого материала так много перед ним, что у него постоянно остаются в запасе лишние глаза, носы, уши...

Два слова о том, как он читал свои стихи.
У Л.М. была своеобразная манера чтения. Держа в левой руке рукопись и балансируя на самом кончике стула, обязательно заложив ногу за ногу, даже как будто завинтившись вокруг одной из его ножек, он любовно поглядывал на своё детище и, неизменно волнуясь, даже перед знакомой аудиторией, захватив побольше воздуха, как будто погружался в воду, но тут же его правая рука с плотно прижатыми друг к другу плоскими, но длинными, отмороженными на войне красными пальцами начинала отбивать ритм еле заметными движениями. Это легчайшее прикосновение одними пальцами и выпевание голосом успокаивали его и завораживали слушавших. Слушать было приятно; это напоминало музыку и не утомляло. По окончании чтения он сам и все остальные как бы выходили из транса. Он смущенно улыбался и принимал поздравления.

С годами будущее обрастает прошлым.
И ракушки, налипшие ко дну
Ладьи, становятся тяжёлым грузом.
Труднее плыть… А сами взмахи вёсел
Всё неуверенней, когда не знаешь
Вперёд или назад плывёшь в тумане,
Что занавесил плотно берега
Холодной, непрозрачной тишиною.

И вот ты сознаёшь, что стал ничем,
Пронизан сыростью тумана. Брызги
Воды, колеблемые рядом тени,
Воспоминания, что чужды посторонним,
Уже не докучают, так и даты
Неразличимы: триста лет, пятьсот,
Тысячелетие – ничто для Мнемосины.

Остался с ней вдвоём. Отрадный миг!
Забыли прошлое, забыли будущее, рядом
Сложили даты, как пожитки, в узел…
В потоке времени, у призрачной черты,
Бездумно, безмятежно веселимся.

1971 декабрь

 

Юлия Минина (Тарасова)

Купить в интернет-магазинах:
Купить электронную книгу: