Гребнев В.

Ограды: Стихотворения. – М.: Водолей, 2013. – 96 с.

ISBN 978–5–91763–185–1

Второй сборник ярославского автора составлен из стихотворений последних лет. В приложении помещен цикл из более ранних, частично уже публиковавшихся.





СОДЕРЖАНИЕ


I. Moenia mundi
II. Anagogia animalium
III. Del menor tertz…
IV. Пиры
V. Врата

Приложение
Anima et Animus

 


i.  MOENIA MUNDI



O fortunati, quorum iam moenia surgunt!
Virgilius




Мера моря, мера неба,
меры солнца и земли
мерами вина и хлеба
мне вовнутрь перетекли,
и ломая солнцеокий
хрупкий глиняный сосуд,
хлещет море крови в щеки,
вихри неба разум рвут.
Сам гончар и сам художник,
бросивший узор на тьму,
сетью дум пустопорожних
что поймаю? что пойму?
Что же? Розоватый сгусток
бренья с божеской слюной,
сдобренные огнеустых
дуновений, сущих мной.


Исподнее неба
улыбчивой грезой
душистого хлеба
над полем с березой.
Исподнее мира
молитвенной славой
вина и потира
над жертвой кровавой.
Исподнее Бога
сиянием мимо
печи и порога
дорогами дыма.
Исподнее духа
на сердце убогом
вослед Ему глухо
бессмертным ожогом.


Рассеивание судьбой
и собирание в одно
в предположении дать бой
и пировать, и пить вино,
и из великой пустоты
в разорванной души кусках
ночная жажда ткать холсты
и ими застить вещий страх,
и вожделений окоём
неисчерпаемо латать
горе восхитившим крылом
полувещественную стать,
и в пепле чудотворно тлеть
надеждой воскресить пожар
испепелить святую снедь
на жертвеннике вечных чар…


Из ничего, из пустоты
пожар и пламена и свет,
клин из бездонной темноты
и пепла благовонный след,
ожог, дробимый на покой
и лихорадку сизых губ
по-над безбрежною рекой
из лунных волн и звездных куп,
и стыни облачное дно
в заиндевелом волокне
мышц, свитых жаждой заодно
c тоской, зияющей вовне,
и сумеркам наперекор
богоподобие, как дым
клубящееся на простор
над ночи валуном седым.


Венчание души живой
с невинным в грязи мира телом
под звезд рыдание и вой
за облаком золото-белым…
Она смиренно пала ниц,
секомая бичами лиха
отчаяннейшая из жриц,
покровов и утроб ткачиха,
а ей пристало прясть и печь
по узелку и по былинке
застолья хлебосольных встреч
и поеданий поединки
и реять сквозь кромешный дым
к зародышу истомы робкой
радеть трухлявым, но живым,
кишащей радостью похлёбкой.


Отчаянием одержим
и оторопью удручен,
я всматриваюсь в дольний дым
и созерцаю горний сон,
я чую трепеты зарниц
и реяние облаков
над истово простертым ниц
на чей-то чародейный зов
и обрекаю вместе с ним
в подпольях сердца и вокруг
серебряное золотым,
пронзив, испечь комолый дух
да, разъярен и укрощен,
изящен и бездонно щедр,
взыскует плодоносных лон
у памяти соленых недр.


От встряхивания состава
изгибом лести и надежды
души трепещут слева, справа,
снаружи и внутри одежды.
Их зыблемые небом складки
и жгущие метелью дыры
желанно-горький, светло-сладкий
нам подливают яд в потиры.
Но обветшалые изломы
по тел излогам и теснинам
воображаемым гнетомы
и помыкаемы единым,
и кличут снадобья на раны,
и прививают их навеки
к нетления корыстям рваным
на рукотворном человеке.


Отшельничья пылает страсть,
разноглася в своем раздрае
отчаянной тоскою пасть
и реять грезами о рае,
но баснословиями троп
над безднами немых расщелин
от жертвенника ты давно б
восхищен был, смиренно целен.
Но, уж вестимо, где-нибудь
тебя пронзит, кручину роя,
неизрекаемая суть
от боголадомиростроя,
а ты смиренно понесешь
и пользовать и мучить раны
под благовонных масел ложь
и истины притин плотяный.


Чем раболепней, тем свободней,
чем принужденней, тем охотней,
трезвенье у межи Господней
назначено мне в подворотне.
Чу! плоти воцарило чутко
над пресмыкающимся гадом
отчаяние промежутка
поодаль и внутри и рядом.
Но бездыханный камень духа
пусть не живьем, пусть не воочью,
хотя б вполглаза и вполуха
вонмёт ли радугу пророчью?
иль падшее трикраты кряду
и тем очистившись, в живую,
ведущую к возмездья граду,
влилось, ликуя, мостовую?


Пакивкушениями грёз,
искавших поприщ и пожив,
рождался, движился и рос,
был влюбчив и себялюбив!
Медовым языком души
телесных ран на рваный шов
лил очищения ковши
и зелья пользующих слов!
Мечтал в чаду ночных забав
дугой, сопрягшей благодать
с ноздрями пса по поймам трав,
пахучий пот души вдыхать!
Мнил совершенней о заре
на стыке половин сквозь тьму
восхитить целое горе
и стать навеки одному!
Но этим всем, пожалуй, лишь,
застав врасплох, увы, опять,
круша заоблачную тишь,
принудил Небо хохотать!...


Ищи меня в огне. Я буду
там проводить златые миги,
подобные вина сосуду
и хлеба трепетной ковриге,
и будут восковые листья,
бросаемые небом в воздух,
благоуханьем бескорыстья
меня смущать тоской о звездах,
и будут пальцы трав студеных
касаться неги и печали
на приснонепорочных лонах
приснонеписаных скрижалей,
и ветви облачных деревий
на беглые устои духа
навеют саваны в напеве
из вешних лепестков и пуха.


Как, до священных яств охоч,
день, жала тьмы окрест рассыпав,
мнит чары дрёмы превозмочь
на поприщах и позаочь
жертв, уповавших кануть в ночь
и реять, смутно брезжа, прочь
когтей, клыков, рычаний, шипов,
так лакомей небытия
прещедрые душа и тело,
друг в друга лесть и тлен лия,
как рулевой и ладия,
как колесо и колея,
как хвост язвящая змея,
сопретворяются всецело.


Мой дух отчаяний с востока
тонул в кромешно-синих волнах,
вперяя в горний пламень око
смиренномудро, как подсолнух,
а корень рвал тугие комья
и пил постыдных истин влагу,
и, мнилось, странствий и бездомья
вот-вот на паперть я возлягу,
но благорастворений струям
доверил хлынуть к алчным ранам
мой прах, ристалищем взыскуем
кровавым, потным и песчаным,
чтоб в распре лакомых соитий
даров и краж клубили смеси
чревомышление о быте
на вечерях небесной веси...

Купить в интернет-магазинах: