Будницкий И.

Кундалини: Поэма. – М.: Водолей, 2013. – 160 с.

ISBN 978–5–91763–181–3

Илья Будницкий (р. 1960) живет в Екатеринбурге; автор нескольких книг, в том числе большого тома «Стихотворения и поэмы» и поэтического романа-дневника «Тезей», вышедших в 2010 г. Для поэзии И. Будницкого характерно тяготение к классической традиции русского стиха, высокая книжность, вдумчивая, кропотливая работа над словом, обращение к вечным, всечеловеческим темам – любви и бессмертия, истории и памяти, природы и культуры – и в то же время безукоризненное чувство современности, точное отражение пульса сегодняшнего дня.

 

 

КУНДАЛИНИ

 



I

Ну, что еще отправить за борт? –
Не память, а цыганский табор,
Да только я не коногон,
И ночь – не время лесосплава,
Нависла изморозь стоглаво,
Что огнедышащий дракон.

Гадание по черным дырам? –
Спит пустота за Альтаиром,
За декабристами – должок,
Прекраснодушье стало – глупость,
Полынь на царствие и скупость,
Пустой в бессмертие шажок.

А с ним – то хлопоты, то слухи,
И Парки – те еще стряпухи,
Торопятся, как за водой, –
Иссяк колодезь, ночь в амбаре,
Но памятью о смертном даре –
Искусство ладить с пустотой.

Она – то скатерть-самобранка,
То миру сущему изнанка,
Не то – пространство без границ,
Тетрадка, чьи чисты страницы,
Поверхность мнимой единицы,
Истраченная тьма ресниц.

А вот за ней – скамья, старухи,
На вышивке – Иона в брюхе,
Лучина, рыбья требуха,
Салат, селедка на газетке –
И в переплет стучатся ветки
От первородного греха.

То – древо жизни отдыхает,
Прилив размеренно вздыхает
(Всё умещается внутри),
Кораблик черпает бортами,
Старуха пальцем гасит пламя,
И ты мерцание сотри.



II

В нотную грамоту влить купороса
(Тлеет почти до бычка папироса,
Пахнут фальцетом листы),
Галочье кружево долбит стаккато,
Так, что под ветром бледнеет сфумато,
Корчится клок бересты,

Горсточка плачущей синей отравы,
Спи, Ярославна, – не будет халявы,
Новым хазарам – хана,
Высохли плавни до глины в разводах,
Мачо оставил детей в эпизодах,
Выпито море до дна,

Выше – небесного дрейфа провалы,
Очеловечившись, вымерли галлы
До лягушачьей икры,
Вот и волнуются точки, цветочки,
Перебивают рассвет молоточки,
Портят картину миры

Босха ль, Франциско, Дали – до Аллана,
Разуму с музыкой сладить желанно,
Да ядовита струна –
Свесилась птичьей дурной перекличкой,
Выткалась в воздухе вянущей вичкой,
В синем проклюнулась хна,

Просятся наземь с небес переходы,
Видимо, выпили горькую своды –
В крик, а затем каменеть,
Тянется пепел, доел сердцевину,
Камень опять превращается в глину,
Ржавчина – в долгую медь.

Весь твой полет – это вичка в пространстве,
Поиск хазар в опрокинутом ханстве,
Женщины спящей тоска,
Вот она видит – ты кружишь по-птичьи,
Льешь купорос и поешь о величье
Жизни, любви, пустячка...



III

Свет до меня доберется к но́чи –
Видимо, где-то звезда хлопочет,
Требуя эксклюзив,
Мантия крыльев гудит тромбоном,
Притчи припахивают Страбоном,
Память – что абразив,

Вот и сочится смолой сквозь поры,
Над горизонтом безумьем горы,
Пропастью – лик луны,
Что отразилось – ушло овалом,
Начал Аидом – прижился в малом,
Окаменели сны.

Крепко ли пахнет бездымный порох? –
Жизнь выдыхается в разговорах,
Кухонном лжет чаду –
Так ли чиста твоя речь, парниша,
Всё ожидаешь знаменья свыше? –
«Я ничего не жду». –

Ясно-понятно – уже дождался,
С черною меткою сбился с галса,
Тетис сожгла компас,
Дно оказалось родным и близким,
Свет отражается василиском,
Как плащаницей Спас.

Скоро ли в гору, и дальше – в Лету,
Как Соловьев обращался к Фету? –
«Красен на телеса!» –
Телом обилен, да тонок зевом,
Было овалом, а стало – древом,
Вкруг обвилась лиса –

Так семихвоста, что зазвездило,
Позеленеем от хлорофилла,
С выдохом загудим –
Дудочкой, точно трубой подзорной,
Преображенной в рожок валторной
Память истает в дым.



IV

Любовь с налетом ностальгии, –
Не жди взаимности – беги и
Сентиментальности забудь,
С небес сползает позолота,
Прядет обыденное Клото,
Из обрези слагая путь. –

Стезя крива и узловата,
В стране, где брат пошел на брата –
На обелиске обелиск,
И мы – лишь тени друг для друга,
Меж них возникла Кали-Юга,
Селена искривила диск –

Должно, к разлуке, навсегда ли? –
Меня преследуют детали –
Духов легчайший аромат,
Закладка в позабытой книжке...
И ночью времени в излишке
Понять, что я – не дипломат. –

Любитель пения немого,
Глухого звука горлового,
Бессонницы и тишины,
Опять выныриваю в зиму –
Ну, вот и мы неповторимы
Иль повторенья лишены...

И почерк мой – такой же детский,
И так же, сидя по-турецки,
Могу тянуть протяжный «омм»,
Могу смотреть на фотоснимок,
Где – ни заколок-невидимок,
Ни человека за углом...

Хотя он там, а я – снаружи,
И горло стягивает туже,
И замираешь, не дыша... –

…У девочки твоя походка –
Могла бы стать четвертой лодка,
Для переправы – ни гроша.



V

Огни на клотике, на юте,
Борей нагнал зеленой мути
И замер посреди болот –
Один из способов прощанья,
Здесь дурно пахнут обещанья,
Теряет почву эхолот.

На выбор – серо или буро,
До камня задубела шкура,
Кругом бессмертники цветут,
Чернильных пятен шевеленье,
Унылой музыки явленье,
Осота пакостный батут.

Издалека – под парусами
Кораблик полон голосами,
Чудно сверкает, тянет грот,
Чем ближе, тем тревожней сказка,
И небеса над мачтой – маска,
И бездну переходим вброд.

Не мелко ли? – далековато,
Как будто набухает вата,
И слух откажется вот-вот
От пылкой осени, от встречи,
От пониманья русской речи,
В которой больше не живет. –

Молчание – не речь – изнанка,
И медленно из полустанка
Преображается в покой,
И тонет там же – в отраженье,
Сменив любви воображенье
На соль из азбуки морской,

Рассыпанной по междуречью,
И я привычку человечью –
Окрашивать под свой настрой
То лес, то море, то болото –
Заброшу всплеском эхолота,
Перенасытившись игрой.



VI

Не вся палитра дышит на холсте,
Свечение покоится вне рамок –
Вне нашей болтовни о красоте,
Вне лика на бликующем листе,
Иллюзии, парящей в пустоте, –
Гармония, впадающая в амок.

Итак, разделим жизнь и – произвол,
Как дерево – на крону и на ствол,
Как день и ночь, как радость и обиду,
Как хаос – и оазис изнутри,
Солярные круги – и фонари,
И лодкой, пропадающей из виду,

Окажется история любви –
Под заморозок яблоко сорви,
Чуть мятное, чуть кислое... – чужое; –
Прекрасное видней со стороны,
По старости мы все – говоруны
И именуем женщину – душою...

Душа моя! – согрей мне кипятка! –
Пойдет картина мира с молотка,
Когда рука художника остынет,
А впрочем... – для чего аукцион,
Когда твой холст горит со всех сторон? –
Материи свечение не минет.

Дождаться бы... – но транспорт гужевой,
Распахивая раной ножевой
Распутицу, уносит к гололеду,
Почти забылся отсвет или след,
Не лодка, но ветшающий завет
Диктует по прапамяти свободу. –

Чем дышим – не материя – озон,
Азот, инертный газ, воспоминанье,
Не сыгранный в «ростове» обязон,
За шкурою подавшийся Язон,
В затмение сбывающийся сон –
Иллюзия, как вечное познанье.



VII

Земля пестрит, как будто сквозь рядно
Просеялись и перышки и прутья,
И осень выпадает на безлюдье,
Картина затемняется давно.

Когда мы изменились без причин,
Освободясь от мнимых величин,
Придумывая новую причуду, –
Природа не осталась в стороне
И выцвела соломинкой в огне,
И музыка исчезла отовсюду... –

Неслышима? – о нет, повреждена,
Что гренадер из строк «Бородина» –
Бодра, но – покалечена, побита,
Фаготом низко заскрипит протез,
И осень переходит на диез,
Лесоповал стреноженного быта –

Курятника с запасом индюшат,
Которые плодиться не спешат,
Бараньего распущенного стада,
Опушенного промелька совы,
Скольжения по наледи травы,
Поспешного и щедрого распада...


Мерещится брусчатка площадей,
Покажется – останься и владей,
Ни гул толпы, ни свет неразличимы,
Так сумеречно, что в глазах рябит,
И облачно – от крон и до орбит,
До восковой, застывшей пантомимы.

То лес шумит, а кажется – толпа,
Должно, моя фантазия скупа –
Всё городские скученные виды,
Над овном собирается гроза.
На камень натыкается коса –
Пестрят моей судьбы эфемериды –

То кромлехи рисуют, то круги,
Как от предназначенья ни беги –
Окажешься внутри, где глаз циклона,
Смотри теперь на листья и стволы,
Не требуя хулы и похвалы,
И ночь в ответ посмотрит благосклонно...



VIII

Ночь... будет нами играть плясовую,
Пепел потянется на мировую,
Лава застынет, что скол.
И отражается небо в проколах –
До окончательной смерти в глаголах,
Да воскресенья обол –

Мутный, затянутый пленкой бессонной,
В азбуке рунной, трубе похоронной,
Шкурке каштановых дрязг,
Бейся намордником, глазками в трюфель,
Стельки протерлись у загнутых туфель,
Жди окончательных ласк –

Мнущих, ломающих, трущих по тверди, –
Это как если Шопеном по Верди –
Драма, но престо – побег,
Кустик с шипами, живицею в пятке,
Танец подковою лопнет в остатке,
Скол подозрительно пег –

Липнет к любой проплывающей тени,
Шел бы вприсядку – не держат колени,
Дышишь, не дышишь – плывет
Изображение, память – статична,
Пересыхающим «до» – элегична,
Медленно тонущий плот.



IX

Огромна ли из воздуха стена,
Что вечные стирает письмена
И, почернев, преображает раны? –
Багровое становится седым,
И, медленно истаивая, дым
Нам дальние показывает страны. –

Привычное любить немудрено –
Как женщину и красное вино,
Как соль и сахар брать, не замечая,
Тяжелое и горькое хранить,
И, прошлое не в силах изменить,
Сижу один в ночи за чашкой чая. –

Вся наша жизнь – стена, и за стеной –
Стоишь ли ты на площади Сенной,
В деревне ли встречаешь непогоду –
Бессмысленны и цели, и пути,
И воздуху останется расти,
Как той среде, что заменяет воду.

Что низменно – превыше всех похвал,
И я давно не буря и не шквал –
Заросшее стоячее болото,
Бессмертник, засыхающий в руке,
Незапертая дверь на чердаке,
Стихающая сломанная нота –

Уже не взять дыханием верха, –
Фальцетом подпустили петуха,
И в воздухе свечение погасло,
Преграды, письмена ли – позади,
Как летние под радугу дожди,
Как Аннушкою пролитое масло.

Легка ли мне свобода – не дышать? –
Хочу ли я сюжеты завершать,
Иль отправлять в свободное паденье? –
Но всё еще надеюсь и смотрю
Глаза в глаза слепому ноябрю,
Как будто изменяю сновиденье.



X

Буколики на всех не напасти –
Клубничке беспорядочно цвести
Мешают не блюстители, но трезвость, –
Искусство прошвырнуться по полам
От времени сойдет в ненужный хлам,
Что к старости – младенческая резвость.

В застывшем счастье виден некий флер –
Идиллия не то чтобы фольклор,
Но непременно – рамка и картина... –
Чуть выпуклы детали панталон,
И модники берут за эталон
Что выглядит порочно и невинно.

Но я от формы что-то подустал –
Не тороплю магический кристалл
Подстегивать мое воображенье,
Буколика скончалась, постарев, –
Остались только пастбище и хлев,
Да мойры надоедливое пенье.


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


CODA

У каждого свои игрушки, –
Одним – стрела, любовь лягушки,
Другим – финистово перо,
Осколки зеркальца, страшилки,
Чернила, соль, письмо в бутылке,
Разлука, лишнее ребро.

Я помню ласточку, кукушку,
На ключ и передом избушку,
Пересечение прямых, –
Горизонтали, параллели,
Чахоточный румянец гжели,
Былых подсолнечников жмых.

Когда рассудок правит балом,
И зеркало, солгавши в малом,
Дальнейшего не отразит,
Коснись осколка – и поранит,
Пересечение тиранит
И отбирает реквизит.

Дряхлеют не игрушки – пальцы,
От ветхости распались пяльцы,
Пыль оседает, как пыльца,
И дерево горчит на срезе,
И отраженье – на железе,
И пьеса начата с конца.

Купить в интернет-магазинах: