Шведов Н.В.

Избранное. Стихи, графика, живопись, записки о разном. – М.: Водолей, 2013. – 320 с.

ISBN 978–5–91763–179–0

Два больших мастера, Юрий Ряшенцев и Василий Ситников, в разные годы учили Николая Шведова сокровенному языку поэзии и живописи. Отсюда – счастливое сочетание у Шведова этих двух начал, двух ипостасей творческой человеческой души.
В сборник вошли избранные стихотворения, рассказы, графика и живопись, в том числе из книги «Стихи – графика» (1995).




П р е д и с л о в и е


Всем строем своего стиха Николай Шведов являет себя человеком книги, при этом я меньше всего имею в виду, что стихи его грешат литературщиной – нет, в них несомненно довлеет собственный житейский опыт, соотнесенный с лучшими традициями нашей поэзии. Не хочу сказать, что поэт свободен от диктата русского классического стиля, в системе которого, как иногда кажется, невозможны уже никакие новости. Мне показалось даже, что во втором разделе книги присутствует горячая попытка освободиться от ига родной и обожаемой автором классической поэтической музыки. Но заголовок этого раздела – «Из ранних стихов», говорит сам за себя – и, в конечном счете, проясняется, что традиционный стих точнее, выразительнее и еще далеко не исчерпан:

Каштановый снег городских магистралей,
А если быть проще – обычная грязь,
А если точнее – дороги устали
По нашим подошвам бежать торопясь.

Февраль, одолевший столицу наскоком,
Под вечер засмотрится вместе со мной:
Дома застегнулись на пуговицы окон,
И ночь отрывает их по одной.

Полночных аквариумов заиндевелых
Продрогшие рыбки бегут по дворам.
Каштановый снег укрывается белым –
Из детства, должно быть, вернувшимся к нам.

Если для многих авторов стихотворчество – верный, с их точки зрения, способ достичь известности, то для Николая Шведова поэзия – просто естественный путь существования даровитого человека. Она бескорыстна.
В соединении с известным профессиональным умением такой взгляд на стихи не может не привести к успеху, если считать успехом не деньги и славу, а счастливую возможность свободно перемещаться во времени и пространстве, присущую поэтам.

 

Юрий Ряшенцев

 

С л о в о

Как пальцы, стиснули висок
Бессонницы шаги.
Горячий воздух, как песок,
Глотни его – погиб!

И надо ль продолжать игру,
Когда не час, не два,
Уходит слово из-под рук,
Как в омуте плотва.

Пора, пора закрыть тетрадь,
Глаза закрыть и спать…
А дождь успеет до утра
То слово дописать.


П т и ц е л о в ы

Мы все от роду птицеловы –
Зачем еще в полночный час
Мы ищем призрачное слово,
Щегленком бьющееся в нас.

Зачем еще влекут нас эти
Глаза язычниц озорных,
И, сами же расставив сети,
Мы попадаем тут же в них.

Потом, оглохшие от сплетен,
Как от чумы, бежим скорей
В себя, в придуманные клети,
В избу без окон без дверей.

И с облегчением вздыхаем,
Когда проносится беда,
И сокровенно обещаем,
Что вот теперь уж – никогда!

Но, чуть весной потянет снова,
Уходим, не страшась ничем.
Мы все от роду птицеловы –
Не спрашивай меня, зачем?


* * *

У Бога и друга не спрашивай втуне,
Родных и врагов за судьбу не проси,
Щемящую азбуку снов и колдуний
С рожденья подслушивай, в сердце носи!

Слова вырастали, как контуры тени.
Бежали страницы, как странницы в ночь,
Немое кино полуночного чтенья –
Как славно и как это было давно.

Какая весна протрубила начало –
Как будто пришло откровенье во сне
Лубочных закатов и сумерков чалых,
И женщин, влекущих и нежных, как снег.

Дорога, дорога, твое обаянье,
Как в фокусе, в звуке колес и крыла,
Боязнь расставанья, болезнь расстоянья
И мне на виски паутинкой легла.

И время прошло, от которого нету
Лекарства у трав и людей, и планет,
Когда принимаешь судьбу, как примету,
А в памяти толку ни малого нет.

Когда, оглянувшись глазами пустыми,
Всего-то и видишь, как шрам на щеке,
Скелет теплохода в Аральской пустыне –
Железный кузнечик на мертвом песке.


О т р а ж е н и е   з в е з д ы

О.М.

Не тебя одного отраженье звезды убивает.
Долог свист проводов – это ветер цедится сквозь век,
Через звездное сито последняя ночь убывает,
Снова целится глаз и наводит топор дровосек.

Я хотел бы синицей посвистывать ранней и шустрой
Или в белой одежде касаться убогих слепых,
Во спасение их колдовать на заре Заратустрой
И носить на руках, и баюкать, и пестовать их.

Мне светло понимать, я и ты – одинаковы, но временами
Прикасается к темени птичья сухая ладонь,
Зябко звякают звенья цепи, образуемой нами,
И в колодезной тьме шевелит плавниками огонь.

Долог свист проводов над пустыней из битого щебня,
Долог список вестей и язык не понятен гонцов,
Кто охранную грамоту выпишет нам во прощенье,
Блудным детям, припавшим к коленям безумных отцов.


* * *

Б.П.

Живу поэтом. Так живут любимой.
Не сплю. Надоедаю всем тоской.
А он – пять лет под гробовой доской
И властвует подспудно и незримо.

Весну увеличительным стеклом
Он уместил в залистанных страницах,
Любовь свою – без страха ошибиться,
Судьбу – без оговорок на потом.

Весь мир – как неосознанная весть,
Достойная любви и удивленья,
Без лицемерья страсть и умиленье
И потому – поэзия, как есть!


* * *

О.М.

Черт тебе сват и брат!
Враль, сочинитель загадок,
Нищей землей богат,
Рабской гордыней сладок.
Сытый досуг вещей
Выменявший на версты
Страданий, на пайку щей –
Счастья дырявый наперсток.
Мучавший наугад
Жизнь на разрыв аорты –
Черт тебе сват и брат,
Тот, последний, четвертый!


 

О   С Т И Х А Х   И   П О Э Т А Х

Нарцисс! Нарцисс! Что делаешь, опомнись!
Что увидал ты в ключевой воде?
– Не более, чем ты, поэт, в себе.
Поэт! Поэт! Что делаешь! Опомнись!


Щемящие стихи Иосифа Бродского о перстеньке:
– Пролитую слезу
Из будущего привезу,
Оправлю ее в колечко…
посвящены М.Б, перед которой мы все – должники.
А посмотреть по-другому, перстенек-то сам Иосиф.
Он сам – как «пролитая слеза», которую Россия по черствости души за ненадобностью
уронила «ночью на дно колодца».



Поэты хлебают время и пространство дырявыми ложками
(умозрительные заезды Брюсова или Гумилева
по экзотическим дворикам вселенной – не в счет).
Редко, кому удается донести Божью пищу до рта.
Вот примеры удач навскидку:
А.Блок: «…случайно на ноже карманном
найди песчинку дальних стран…»
или: «…ты, как младенец, спишь, Равенна,
у сонной вечности в руках…».
Несравненно владел таким чутьем О.Мандельштам:
«…а вы, часов кремлевские бои,
язык пространства, сжатого до точки…»
или: «Одиссей возвратился пространством
и временем полный…»;
К Осипу Эмильевичу с полным основанием можно
отнести его строчки, обращенные к Батюшкову:
«Который час? – его спросили здесь,
а он ответил любопытным: – вечность».
М.Цветаева, нечасто, но без колебаний:
«На назначенное свиданье опоздаю. Весну в придачу
Захвативши – приду седая. Ты его высоко назначил!..»
И.Бродский просто жил этими понятиями:
«Так долго вместе прожили, что вновь
второе января пришлось на вторник…»;
Бродский умел разговаривать на одном языке
с Тиберием,  мертвой бабочкой, Марией Стюарт и ястребом,
залетевшим в ионосферу над Новой Англией.
Чудные строки о времени и пространстве,
как заметил Чуковский, нашел Б.Пастернак в стихотворении «Сосны»:
«…и вот, бессмертные на время,
мы к лику сосен причтены…»,
пытавшийся прочитать надпись на афише
за тысячу километров от себя:
«…А волны все шумней и выше, и публика на поплавке
толпится у столба с афишей, не различимой вдалеке».
Пастернак один имел право спросить:
«Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»



Не следует бранить поэта за совпадение его строки
со строкой предшествующего ему собрата.
Это – случайное совпадение. Возможно, память
вытащила совершенно забытый аналог, еще вероятнее –
поэтическая мысль двух поэтов бродила в одном энергетическом поле.
Вот пример. Знаменитая формула: «сороковые, роковые…» –
визитная карточка большого современного поэта.
Теперь читаем известную статью Александра Блока
«О назначении поэта», написанную за тридцать лет до приведенных слов:
«Приближались роковые сороковые годы…» – это сказано в контексте
с последними днями Пушкина.
Не мог наш поэт в молодости не читать эту статью А. Блока.
И однако, не вызывает ни малейшего сомнения,
что мы имеем дело с примером одинаковости
поэтического мышления, порожденного напряжением
схожих по высочайшему драматизму исторических ситуаций
в сороковых годах двух разных веков.



Осип Мандельштам в поэзии был непревзойденным магом.
Приведу одно его маленькое чудо.
Свое замечательное стихотворение, написанное в Тавриде:
«Золотистого мёда струя из бутылки текла…»,
он закончил гениальной строфой:
«Золотое руно, где же ты, золотое руно,
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный».
Однако хитроумный Одиссей никак не мог участвовать
в походе к колхидским берегам за золотым руном
на знаменитом корабле «Арго» – в то время он,
в лучшем случае, был еще маленьким мальчиком.
Но такова чудесная чарующая сила слова,
что нам не режет глаз это несоответствие.
Поэтому, насколько я знаю, никто до сих,
а прошло восемьдесят лет! не обратил на него внимания.
Думаю, здесь присутствует магия таланта,
гипнотические возможности поэта,
знавшего, кстати, древнюю историю
не хуже своей биографии. Так что эта изящная
незаметная описка имеет для меня большой знак +.



Вот еще милая шутка Мандельштама, строфа:
… Греки сбондили Елену
По волнам,
Ну, а мне – соленой пеной
По губам.
Категорически никто не замечает здесь перевертыша.
Вот он: да не греки сбондили Елену, а наоборот –
их соперники троянцы во главе со знаменитым
на все времена красавцем Парисом.
Но, честно говоря, какая разница, когда поэт
говорит в этих строках «с последней прямотой».
Да и стих-заклинание не нуждается в житейской
правде и логике, скорее наоборот.



Поэт Гомер неплохо знал древнегреческую историю.
В своей поэме «Илиада» он сохранил для потомков
много интереснейшей информации. В том числе, что славный троянский герой Гектор
был убит великим Ахиллом, который, заметьте, пронзил его копьем в шею.
Поэт Бродский внес свою лепту в освещение трагической схватки героев.
Изучая труды о Троянской войне, он зачитался поэтом Мандельштамом,
у которого как раз были дивные строки об этих событиях:
«…и падают стрелы сухим деревянным дождем,
И стрелы другие растут на земле, как орешник…»,
Бродский попал под обаяние этого тонкого наблюдения
и забыл подсказку Гомера.
Так родились красивые строки:
«Великий Гектор стрелами убит…».
Стрелами Мандельштама!



 

Из «Восьмистиший»

Я н в а р ь

К судьбе моей прильнул январь,
Как к скважине замочной.
Он и злодей и государь,
И летописец очный.

Боюсь его? Смеюсь над ним!
А разница меж нами?
Сам для себя я господин –
И хлыст, и холст, и камень.


О б р ы в о к   с н а

Ночь. Ночь. Какой свечой нетленной
Из тьмы, где не видать ни зги, –
Изгиб бедра, как арфы пленной
Иль древней амфоры изгиб.

Зачем глаза открыть не вправе
Тот, кто очнулся на беду,
Подкидышем в какой державе,
В каком немыслимом году.


О   в р е м е н и

Подумаешь: нет времени над нами,
Я вспомню все и через тыщу лет.
Но память обязательно обманет –
Как звук шагов, а человека нет!

Бессмыслица! Прошли шаги и скрылись,
И ночь опять в рот набрала воды.
Как будто все часы остановились,
А время и не чувствует беды!



Н о ч н а я   д о р о г а   н а   В е р е ю

Что заучил впопыхах – забудь,
Прошлое – не выбирай.
Видишь, высоко, где Млечный Путь,
Тихо светится рай.

Ночью звуки растут, как лес,
Сразу, со всех сторон:
Трав шевеленье, далекий плеск
Звезд, упавших в затон,

Тварей крыльчатых писк и треск,
Щелканье, скрип и стук,
Как репетирующий оркестр,
Лад потерявший вдруг.

Конкурс-бис беспризорных тел,
Спорящих из озорства,
Где соловьиное соло – предел
Дольнего мастерства.

И за стенаниями темноты –
Нежность, обман, намек –
Смех влюбленных за полверсты
В доме, где огонек.

А над шершавой хвойной стеной
Там, где Млечный излом,
Тихо скользит небожитель ночной
Облаком ли – крылом?

Сверху ему послушнее хор
Гулких лунных лесов –
Тайный зритель и дирижер
Звуков, запахов, снов.


Б о я р ы ш н и к

И наконец, мой череп пуст,
Истлела плоть и мозг непрочный.
Боярышника тощий куст,
Мой сводный брат, мой сын заочный.

Я ощущаю шелест трав,
Приход червя и голос птицы,
И, трижды правый, я не прав
В своем желаньи повториться.

Живущему начала нет,
Как нет у вечности предела,
И счет минут, как счет монет,
Увы, бессмысленное дело.


 

П О С Л Е С Л О В И Е

 

Я читаю стихи Николая Шведова, ощущая одновременное присутствие в себе двух читателей – «просто» читателя, которому нравятся эти стихи (одни – «просто» нравятся, а другие – влюбляют в себя), и – психолога по своей основной профессии, открывающего для себя через  поэзию новые грани потаенного «психологического».
Среди этих граней удивляет присущее поэту чувство «сквозь-временности» бытия.  Что это  значит? Это – когда ось времени свернута в точку, и единственное, что об этой точке можно сказать: с нее постоянно соскальзываешь:

Зимою так хотелось верить –
Смешно – Троянскому коню,
Но кто решится пульс отмерить
Пусть даже завтрашнему дню.
Ошибся – велика ль утрата?
Все тот же иней у окна,
Затейливый, витиеватый,
Как мастер древнего письма.

А еще сквозь-временность, это когда время движется вспять, а потом рывком возвращается обратно:

Теперь наблюдайте, глаза закрывая плотнее 
и медленнее дыша:
Только в музыке  время может течь вспять,
превращаясь в ересь и небылицу!
По спирали в воронку петлей  затягивается  душа,
Чтобы раскрыть себя, как ладонь,
выпускающая в небо птицу.

Философ Анри Бергсон, писал о том, что время, хотя это и противоречит нашей привычке, невозможно представить линейно. Прошлое собрано в каждом аккорде, а значит, в каждом мгновении времени мы ощущаем исток, бьющий вверх, в настоящее. Но время может быть устроено  менее совершенно: нередко мы промахиваемся, пытаясь вернуться к истокам: «Самому себе письмо не отправишь – // Ошибешься с выбывшим адресатом».
Но и в этом случае время объединяет в себе прошлое и будущее, образуя складки, осязаемые и неровные:

Что ж, прости мне сны этих снежных пляжей,
Океаны счастья, что кот наплакал,
Видно время, как одеяло, имеет тяжесть,
Собираясь в складки, сползая на пол.

Время Шведова – чувственно. Оно представляет собой именно чувственную данность, а не абстрактную сущность. Оно не только весомо, «имея тяжесть», его можно даже считать окнами: «Я ночью, веришь ли, учусь // Считать минуты окнами». В этом время отлично от пустоты разлуки.

Разлука – это не версты,  не мили.
Дни и ночи. Но и не время.
Предмет – невидимка.
Шел-шел. Споткнулся. Остановился.
Боже мой!

Или, редко встречаемое в поэзии, сквозь-временное чувство исторического времени, сокращенного до шага:

Сейчас бы в сад, под комариный ворох,
К траве прибитый, спрятанный в кусты,
Там что ни шаг – глухие разговоры,
И до калитки, как до Калиты.

Наконец – личное время жизни. И здесь – постоянные переходы. Я даже отважился бы назвать вслед за Эриком Берном, переходы «между кем и кем»,  разные «Я» человека: «Я – ребенок», «Я – взрослый», «Я – родитель» (и тут речь идет отнюдь не о «болезненном расщеплении личности»). Обратите внимание, как меняются «точки фиксации» взгляда поэта, описывающего состояние юноши в стихотворении  «Старый Новый год». Вы, возможно, найдете в этом стихотворении и детское ощущение тающих снежинок на губах, и взрослое «целовать пора бы», и даже едва уловимое родительское присутствие: «Ах,  как звенит  родительский хрусталь, // Как льется звук – из старого,  да в Новый!».

Теперь об ощущении пространства.  Оно у Шведова, подобно времени, либо сжимается в точку «как в фокусе, в звуке колес и крыла» либо, освобождаясь от всего  привходящего, дается нам в полном объеме, как в стихотворении «Равнина»:

Заиндевелые  холсты,   
Безмолвное слепое чудо,
Холодный слепок пустоты,
Где ветер дует ниоткуда.

Кричи, зови – здесь все равно,
Снегов безумье и упрямство,
Где время – нет, где есть одно
Все поглотившее пространство.

В стихах Николая Шведова мы ощущаем столь трудно дающееся рациональному мышлению слияние двух чувств – собственного «Я» и Мира, меня окружающего. Иногда, читая, мы можем проследить, как это происходит.
В начале стихотворения «Когда вечерние поля…» мы еще не растворены в природе, не единосущны с нею.

Искать напрасно в этот час
С природой вещего единства,
Мы, разве, скроемся от глаз,
Но в ней ничуть не растворимся.

Но потом, на время совсем потеряв с этим миром связь, вдруг превращаемся в реку, и она, вслед за тем, обретает покой предвечерний.
Классики русской поэзии всегда рядом с автором, который вовсе и не хочет скрывать этого. Как раз наоборот, он прямо указывает, кто рядом, с кем  вместе это написано (как в «Отражении звезды», посвященном Осипу Мандельштаму). Автор как бы говорит: «Да я и не таю от вас, читатели. Это – не только мой голос. Это также голос  Другого  поэта во мне. Отнюдь не подражание. Это – продолженность во мне Другого. Это его собственный голос в пространстве-времени моей жизни. Это я даю ему возможность и право жить во мне, звучать слиянно с моим собственным голосом (как психолог, я бы прокомментировал: это – феномен претворенного  Я, такого Я, которое не существует отдельно от меня в рефлексии)…
Рисунки Николая Шведова – особая форма его поэзии, однако не словесная, а визуальная. Ведь в его сборнике словесная, визуальная, музыкальная формы образуют не смесь, а соединение, необычный синтез, поскольку автор наделен даром ощущать «само» бытие под слоем событий, вещей, превращений, предназначений.
Ведь форма вообще, если вдуматься, всегда являет собой со-держание, то есть  возможность держать-удерживать что-либо в определенных границах. Поэтический сборник Николая Шведова – совершенно особая форма: держание множества «со-», настоянных на бытии.

 

Вадим Петровский,

психолог, член-корреспондент РАО

Купить в интернет-магазинах: