Георге С.

Седьмое кольцо: Избранные книги/ Пер. с нем. Владимир Летучий. - М: Водолей, 2009. - 384 с.

ISBN 978-5-91763-001-4

Эту книгу можно с полным правом назвать открытием – открытием для российского читателя великого поэта Стефана Георге (1868 – 1933), основоположника немецкого символизма, современника А. Блока, С. Малларме, О. Уайльда, У. Б. Йейтса, и др. В настоящем издании в переводах Владимира Летучего впервые на русском языке публикуются целиком три центральные книги С. Георге: «Год души» («Das Jahr der Seele»), «Ковёр жизни и песни о грёзах и смерти с прелюдией»  («Der Teppich des Lebens und die Lieder von Traum und Tod mit einem Vorspiel») и «Седьмое кольцо» («Der siebente Ring»).

 

ПОСЛЕ СБОРА ПЛОДОВ

Парк кажется умершим, но вглядись :
Светла улыбка дальних побережий
Нежданной синью осеняет высь
Пруды и тропы в пятнах охры свежей .

Возьми багрец и блёклый аромат
Берёз и буков ветер тепловат ·
Для поздних роз подходит крайний срок ·
Ты поцелуй их и сплети венок .

Цветы последних астр не позабудь
И пурпур лоз что с каждым днём всё явней
Что от зелёной жизни столь от недавней
Осталось – восприми без слёз и в путь.



Зов юных лет – ты вёл меня уныло
Искать её под этою листвою :
Склонив чело не соглашусь с тобою –
Моя любовь в стране лучей почила .

Но если с ней подарите мне встречу
Крылатой страстью лета овевая
Как спутницу-защитницу тогда я
Со всею радостью её привечу .

Сок спелых гроздьев в бочках всё хмельнее ·
Но все дары минувшего расцвета
Всё что осталось у меня от лета
Пригоршнями рассыплю перед нею .



Привет дарящая благословенье !
Пока я весь в тревоге ожиданья
Смирила ты моё сердцебиенье
В блистательное время умиранья .

Вернулась ты – и в новых упованьях
Учусь я речи нежной и высокой
Воспеть тебя подобную Далёкой
Возлюбленной при солнечных скитаньях .

Под буками проходим всю аллею
А у калитки медлим как обычно
И в поле зеленеющем за нею
Мы видим что миндаль зацвёл вторично .

Скамейку ищем где поменьше тени
И вдалеке от голосов крикливых ·
Нам руки наши грезятся в сплетенье .
И нежит свет нас в долгих переливах .

Мы благодарны что листву колыша
Стекают отблески лучей по букам
И боязливо замираем слыша
Как рядом падают плоды со стуком .



Мы огибаем тихий пруд
И я молчанья не нарушу !
Ты хочешь заглянуть мне в душу ·
Дни по-весеннему поют .

Желтеют листья и волнуя
Струят забытый аромат ·
Ты повторяешь вслух чему я
Сейчас в цветистой книге рад .

Что о глубинном счастье знаешь
И о немой слезе невинной ? . .
Из-под ладони наблюдаешь
С моста за стаей лебединой .



У изгороди мы с тобой стоим
Шли дети за монашкой и некстати
Запели о небесной благодати
Простым и звонким голосом земным .

В лучах заката и к щеке щека
Мы замерли и губы вдруг шепнули :
О как мы были счастливы пока
За эту изгородь не заглянули .



Ты хочешь из фонтанчиков старинных
Набрать воды · однако в робкой муке
То к звонким струям тянешься то руки
Отдёргиваешь вдруг от пастей львиных .

Снять с пальца твоего хочу с укором
Кольцо где жемчуг меркнет в ослепленье ·
А ты меня целуешь влажным взором
В ответ на неприкрытое моленье .



Теперь не медли завладеть дарами
Прощальной роскоши пока не поздно ·
Сгущаются седые тучи грозно ·
Сырой туман уже не за горами .

Хруст ветки – он сродни напоминанью
Что землю благодать ещё жалеет
И (прежде чем она заледенеет)
Спешит её укрыть камчатой тканью .

От цветников поблёкших улетели
Зелёно-золотистым роем осы ·
А мы плывём на лодке через плёсы
Где островки уже побронзовели .



Мы не пойдём сегодня в сад осенний ·
Как иногда в непостижимый час
Дух лёгких ароматных дуновений
Забытой радостью питает нас :

Так он своими страшными тенями
Усталость  и боязнь внушить готов .
Гляди: под окнами и деревами
Тьма павших в битве ледяных ветров !

К железным лилиям ворот барочных
С укрытого газона подлетают
Пичуги и пьют дождик из цветочных
Ваз, что впустую стойки украшают .




Я написал : бессмысленно скрывать
С чем мысленно смирился я пожалуй ·
О чём молчу · а ты не хочешь знать :
Путь к счастью предстоит ещё немалый .

Сухой цветок всем тайнам вопреки
Открыл о чём вдали гадаю ныне .
Лист белый выпал из твоей руки
Как вспышка на безжизненной равнине .



В квадрате из камней где посредине
Фонтан роняет водяные грозды
Ты обольщаешь прежним ибо ныне
Тебе как никогда сияют звёзды .

Ах отступи от чаши поскорее !
Вид мёртвых веток горек и несносен ·
И под луною ветер холоднее
Чем под защитой старолетних сосен . .

А что сейчас измучен я тоской
Как хочешь истолкуй смягча утраты ·
Но если разлучимся мы с тобой
То сниться мне не будешь никогда ты .

Под снегом парк затихнет и само
Родится утешенье – примиряя –
Из чудных мелочей (букет письмо)
В холодной зимней тишине без края .

 

ДНИ И ТРУДЫ СТЕФАНА ГЕОРГЕ

 

«У меня нет никакого сомнения, что к такому поэту, как Георге, никогда не вернётся поэтический авторитет, каким он некогда обладал. Возможно, сохранится та или другая песня Георге, а в остальном, разумеется, никакого места в истории немецкой литературы у него не будет, о нём вспомнят разве что ради того, чтобы привести негативный пример, или уж где-нибудь в сносках». Это предсказание одного из создателей немецкой революционно-пролетарской литературы Иоганнеса Бехера (1891– 1958) относится к так называемым «пророчествам задним числом»: оно появилось после того, как Бехер-поэт и он же министр культуры послевоенной Восточной Германии единым росчерком пера постановил: Стефана Георге забыть – за декадентство, формализм, реакционность, аморальность, «искусство для искусства» и прочее; этим как бы провозглашалась одновременная победа «социалистического реализма» – и то и другое раз и навсегда.
А в то же самое время в капиталистической Западной Германии один из основателей «группы 47» Г. В. Рихтер упрекал молодых поэтов: «Они всё ещё живут в другом времени, их образцы чаще всего Рильке, Георге… На языке, соответствующем нашему времени, они не говорят». Запад полагал, что все «башни из слоновой кости» рухнули и нужно думать – что бы такое выстроить на образовавшемся пустыре, или не строить ничего. Увы, ни нового Рильке, ни нового Георге в «группе 47» не нашлось.
В коммунистической России вопрос с Георге решился ещё проще: его даже не запрещали. Его забыли вспомнить; вернее, его уже некому было вспоминать.
Это «изъятие» Стефана Георге из истории литературы настолько исказило саму эту историю, что в ней образовался разрыв и до сих пор не сходятся концы с концами; и наши литературоведы возводят «поэтическую родословную» Райнера Марии Рильке то к запоздалому позднему романтизму Детлева фон Лилиенкрона, то к датчанину Йенсу Петеру Якобсену, а иногда даже к почти ровеснику Рильке – Гуго фон Гофмансталю, тоже испытавшему влияние Георге, по крайней мере в начале творческого пути. Сам же Рильке неизменно соотносил себя именно со Стефаном Георге, о чём и писал в одном из двух неопубликованных при жизни посвящениях «мэтру» в 1897 году:

Мои сны тоже смотрят на меня,
пугливой красотой своей волнуя.
И молча ждут, когда их позову я,
поскольку звук их арф незримых – я.

Они поют; – и их слова порой,
как у тебя; нет, побледнее всё же:
на лики под водой они похожи,
твои – играют с ветром над водой.

(Перевод мой. – В. Л. )

Именно тогда Рильке посетил «кружок» Георге и не столько не был принят в него, сколько сам не пошёл: двум гениям было бы тесно в одной комнате. Но даже поэтика «стихотворения-вещи» была во многом воспринята им у Стефана Георге («нет вещи, если слова нет») и надолго стала у него главенствующей. Кроме того, у Георге Рильке позаимствовал и принцип неделимой книги: из «Года души» или «Ковра жизни» так же нельзя делать «избранное», как из «Часослова» Рильке (особенно из его второй части), – это скорей поэмы, чем сборники отдельных стихотворений; разве что Георге остался верен классической строфе, Рильке же её разрушил, соизмеряя количество строк с длиной собственного дыхания. Дыхание Георге было ровней и спокойней. Поэт знал, в каком далёком будущем отзовутся его строки.
И не чей-нибудь, а «высокий тон» Стефана Георге отозвался в «нежном безумье» поэтики Георга Тракля, в чьём раннем творчестве влияние эстетики великого учителя приводило почти к подражанию, в позднем же претворилось в нечто неоценимое, иррациональное, тем не менее – драгоценное.
Однако не одними манифестами новых направлений жива литература. К Стефану Георге не только в наши дни вернулся поэтический авторитет, он его по большому счёту никогда и не терял (чего, кстати, никак нельзя сказать о И. Р. Бехере или даже Г. В. Рихтере). О нём и о его поэзии в странах, где говорят по-немецки, создана целая библиотека. В России, увы, он известен лишь публикациями в антологиях, поэтому есть необходимость хотя бы вкратце рассказать о его жизни и трудах – для первого знакомства. Ибо те полсотни переводов, что накопились у русских поэтов за столетие работы, даже приблизительного представления о нём дать не могут, их попросту слишком мало.
Стефан Антон Георге родился 12 июля 1868 года. Межвременье немецкой литературы: одни гении уже закончили свой жизненный путь, другие только-только появлялись на свет Божий. Одним из них был именно Георге. Он родился в деревушке Бюдесхайм под городом Бинген, что стоит над водопадом – там, где река Нае впадает в Рейн; город, где некогда размещались учреждения Священной Римской империи, город, где до сих пор туристы любуются «Мышиной башней»: именно здесь, по легенде, в 966 году был съеден мышами злой «епископ Гаттон» (Оттон) – теперь там, на скале над Рейном, установлен маяк. Вокруг сады и виноградники, дающие лучший в мире рейнвейн – белое вино, которое пьют во всём мире.
Между тем именно отец поэта – Стефан Георге-старший занимался прибыльным делом – виноторговлей; кроме того, он был хозяином постоялого двора; его предки жили в Лотарингии, герцогстве, до 1766 года входящем в состав Священной Римской империи, и переселились на Рейн в 1813 году; поэт всегда подчёркивал своё кельтское происхождение. Мать мальчика носила имя Ева (урождённая Шмидт). В 1873 году семья переезжает в Бинген. Среди предков поэта были земледельцы, трактирщики, виноградари, мельники. Подобная «незнатная» родословная поэта нисколько не смущала (в отличие от Рильке, которому непременно хотелось найти у себя дворянские корни). Впрочем, он достаточно часто посещал родные места: тут выросли он сам и его душа.
Бинген – город древний. Как говорится в одном из путеводителей, «неприятельские армии, купцы и властители постоянно на него притязали». Считается, что его основал римский полководец Нерон Клавдий Друз на заре новой эры; римляне ценили его стратегическое местоположение. Бинген разрушали восемь раз, пока не присоединили, наконец, в 1816 году к великому герцогству Гессенскому (ныне земля Рейнланд-Пфальц). Сквозь величие Великого герцогства между тем в Бингене проступало истинное величие двух Римских империй; этим величием юноша проникся, и это отразилось в его творчестве, что и дало повод одному из современников назвать Георге «воплощением римской культуры на рейнской почве».
В 1882 – 1888 гг. маленький Георге учится в гимназии имени Людвига Георга, в Дармштадте; к этому же времени относятся и его первые поэтические опыты; в 1887 он выпускает школьный рукописный литературный журнал «Розы и чертополох» («Rosen und Disteln»). После окончания гимназии настали традиционные для немецкого (и не только) поэта «годы странствий» – Лондон, Швеция, Италия. О своих гимназических стихах он потом скажет: «Тогда ещё не было никакого Георге…».
Поэт Георге начинается с поездки на Запад – в Париж, со встречи с французскими поэтами-символистами Малларме и Верленом в 1889 году. Отмечу попутно, что ровно через десять лет Райнер Мария Рильке отправится на Восток – в Россию, которую и назовёт потом своей «духовной родиной», – однако эстетизму Георге, как позже обозвали созданное им направление в искусстве, на Востоке делать было нечего, «башня из слоновой кости» надёжней всего воздвигалась на родине, куда Георге и вернулся. Вернулся провозвестником символизма, эстетики «искусства для искусства», разрыва с немецкой натуралистической школой, – к слову сказать, её представителей ныне плохо помнят по именам даже литературоведы: в немецкой литературе один за другим умирали в те годы поздние, последние романтики... и никто не шёл им на смену. Именно тогда Германия впервые открывает для себя Фридриха Гёльдерлина – при жизни не понятого и надолго забытого своего великого поэта, современника Гёте и Шиллера. И не о Гёте или Шиллере, а о нем, «неустрашимом пророке», Георге вскоре напишет: «Он как молния разорвал небо и явил нам потрясающие отражения». И ещё: «Он углубился к истокам языка... Он омолаживает язык и тем самым омолаживает душу». Символизм в Германии – по сравнению с Францией и в точности так же, как в России, – запаздывал. Но символистом ни во французском значении этого слова, ни тем более в русском Георге не стал. Он стал первым немецким символистом, а его творчество стало тем самым «омоложением души» немецкой поэзии, о котором он писал. Отсчёт времени символизма идёт в немецкой поэзии от раннего Георге к позднему Готфриду Бенну.
Стефан Георге как зрелый поэт и личность возник едва ли не в одно и то же мгновенье и своей эстетической позиции и творческой методе уже никогда не изменял. По Георге, в поэзии важен «не смысл, а форма». Смысл, содержание существуют изначально, они не стоят разговора. Для Стефана Георге (сошлюсь на слова Готфрида Бенна) «форма есть само творение; принцип, условие, глубочайшая сущность творения; форма сама созидает творение».
В 1889–1891 гг. С. Георге учится в Берлине – на философском факультете; он (по известной формуле) «поклонник Ницше и поэт». Причём многому научился Георге именно у Ницше-поэта. Однако встретиться им не довелось: к этому времени величайший атеист Европы пребывал в пучине душевной болезни. Ницше некогда утверждал, что художник в своём творчестве или использует готовую мифологию, или творит собственную. И Ницше, а вслед за ним и Стефан Георге творили собственную.
В 1890 году в количестве ста экземпляров вышла в свет первая книга С. Георге – «Гимны»; с неё и начинается немецкий символизм, и в коротком стихотворении «Морской берег» уже наличествует классический набор символистских атрибутов: ладан, алтарь, плющ, лавр, лебеди, чайки, тайна, – не так уж много слов, но за каждым определённый символ, и символ этот ещё сослужит службу не одному поколению всё новых и новых символистов. «Ибо, – как писал немецкий поэт-символист Иоганн Гюнтер (1886–1973), – особенность каждого убеждённого символиста – создавать из реальных предметов и понятий комплекс личных переживаний».
В декабре того же года шестнадцатилетний Гуго фон Гофмансталь записывает в своём дневнике: «Стефан Георге. Бодлер Верлен Малларме… Наши классики были всего лишь скульпторами стиля, но ещё не живописцами и не музыкантами». Итак, в Германии появляется новый классик, «живописец и музыкант» в поэзии – Стефан Георге. Правда, через много лет (в 1917 году) С. Георге скажет Э. Р. Курциусу о своих поэтических истоках: «Французы имеют только литературу, не поэзию…». И эти слова произнёс человек, лично знавший Верлена!
«Обновителя немецкой поэтической речи» не устраивает даже немецкая пунктуация: в своих стихах он «отменяет» запятые, точку ставит не только внизу, но и посредине строки, превращая её из разделительного знака в связующий; к многоточию («троеточию») добавляет «двоеточие»; существительные пишет с маленькой буквы, заглавную же использует по своему усмотрению, и т. д. Знаки препинания превращаются у Георге в своеобразные ноты – для музыкального сопровождения текста. Свои стихи он называет «зеркальными отражениями души». Даже для их публикации друзья разрабатывают новый шрифт, воспроизводящий почерк самого Георге, как некогда венецианский типограф Альд Мануций разработал привычный нам ныне курсив, желая воспроизвести почерк Петрарки.
Вокруг С. Георге сплачиваются соратники и единомышленники – поэты, художники, историки, архитекторы, философы. Новой поэтической школе (она с момента своего возникновения называется «школой Георге») требуется теоретический рупор, и с 1892 года С. Георге начинает издавать журнал «Листки искусства» («Bla..tter fu..r  die Kunst»). На титульном листе указывается, что журнал предназначается «для закрытого круга читателей, составленного по приглашениям постоянных членов». Создаётся знаменитый «кружок Георге», и недоброжелатели вскоре окрестят его «клубом экстравагантных одиночек». Справедливости ради надо отметить, что из этого «кружка» вышли многие знаменитые люди (о них речь ниже), но не вышло буквально ни одного крупного поэта; даже лучший среди них, Карл Вольфскель, – это едва ли третий-четвёртый ряд литературы. Слишком подавляла в кружке личность того, чьё имя кружок носил. Исключение составлял, видимо, лишь Алберт Вервей, однако он писал по-голландски и заслужил на родине прозвище «голландского Георге». Впрочем, имели некоторое отношение к «кружку Георге» и те, кто писал по-английски (Эрнест Даусон), и те, кто писал по-французски (Поль Жерарди), – их забытыми никак не назовёшь, их примеры лишний раз доказывают, что наиболее сильным было влияние Георге на тех поэтов, на которых он мог повлиять, но в силу того, что писали они на других языках, влияние это не могло стать разрушительным.
Выходят новые сборники стихов С. Георге – «Паломничества» (1891), «Альгабал» (1892) и «Книга пастушеских и благодарственных стихотворений» (1895). Первые выпуски этих книг появляются как факсимильные рукописные издания и в продажу принципиально не поступают, в знак протеста против мира, где «деньги заменяют Бога». О деньгах поэт вообще в жизни думал мало: потребности его были невелики, хватало того немногого, чем мог помочь отец, а позже заботу о своём кумире приняли на себя члены «кружка».
В 1897 году Георге издаёт первую по-настоящему зрелую книгу стихов «Год души» – и становится знаменитым не только в узком кругу своих учеников. Он выступает в литературных салонах «для избранных». В своей статье «Разговор о стихах» (1904), где речь идёт как раз о книге «Год души», Г. Гофмансталь, рассуждая о поэзии Георге и Рембо, отмечает: «…Обоим им присуще то, что римлянин называет словом “incantatio” – тёмное и властное самозавораживание магией слова и ритмов». О том, как С. Георге читал свои стихи, Макс Вебер пишет: «Это едино-целое, его фигура, его голова, чудо его существования, – и у каждого перехватывает дыханье, когда он читает». Другой слушатель (швед Густав Уддгрен) сообщает: «Он говорил медленно, но с энтузиазмом, который не терпел никаких возражений».
На одном из чтений в доме художника-графика Рейнгольда Лепсиуса присутствует Райнер Мария Рильке – юный и еще никому не известный австрийский стихотворец; он потрясён. «Но, – как вспоминает жена Лепсиуса Сабина, – Георге был в общем не склонен щадить такую степень впечатлительности… Но я знаю, что Рильке позднее при одном упоминании имени Георге бледнел и дрожал». Впрочем, много лет спустя сам Рильке тоже вспомнит об этом вечере: «“Год души” Стефана Георге я сразу ощутил как нечто весьма значительное; воспринято же это было мной вначале как нечто победное, – после того, как я услышал поэта в кругу Лепсиуса, читающим свои властно-повелительные стихи».
Ещё в 1890 году, в Бингене, происходит первая встреча Стефана Георге со своей единственной, скорее всего платонической возлюбленной – Идой Кобленц (1869 – 1942); начало «романа» приходится на 1894 год, а в 1896 году они расстаются; о переживаниях Стефана Георге в этот год повествует книга «Год души». Отношения с Идой Кобленц окончательно убедят поэта в истине, которую сформулировал его биограф Франц Шонауэр: «В биографии Георге женщины не сыграли никакой роли». Надо сказать, что вскоре Ида Кобленц стала женой поэта Рихарда Демеля, представителя поздней школы реалистов (хотя и подпавшего под немалое символистское влияние); для эстета Георге как раз Демель был «меньше, чем ничто», – согласно рассказанной многими истории, на вопрос, что он думает о Демеле, Георге снял с полки книгу стихотворений Карла Вольфскеля, указал на первую попавшуюся точку над «i» и сказал, что в этой точке больше поэзии, чем во всём творчестве Демеля. «Круг Георге» – это «круг мужчин», а для самого поэта понятия «женское-плотское» и «мужское-духовное» навсегда останутся полярными. В последнем письме к И. Кобленц поэт напишет: «…Когда ты приближаешься ко мне, я вынужден тебя ненавидеть, а когда ты далеко, ты мне чужда».
Сначала Георге собирался посвятить свою книгу «Год души» Иде Кобленц, но передумал и посвятил её своей старшей сестре Анне Марии (биографы не преминут сообщить, что Ида и Анна Мария терпеть не могли друг друга). Сам Стефан Георге однажды гневно бросил одному своему ученику, решившемуся вступить в брак: «Если вы не находите для себя никакого дела, то вы можете жениться!» Как бы то ни было, эхо первого и неудачного «романа» докатится даже до поздних книг Георге.
Почти вся жизнь Стефана Георге состоит из путешествий – по городам Германии и за её пределами. Эрнст Клетт, один из исследователей его поэзии, пишет: «Он был гостем во многих домах своих друзей – приятный, практичный, готовый помочь, вполне удовлетворённый лишь своими двумя матерчатыми чемоданами, преданный маленьким радостям, при своём неизменно высоком авторитете верный и безоговорочно всеми признанный».
Своим друзьям Георге отводит в книгах целые разделы посвящений, да и почти каждую свою книгу он посвящает кому-либо из своих единомышленников. Стихи-посвящения часто озаглавливаются лишь именами или вообще одними инициалами, понятными только «для посвящённых», и исследователи спорят и гадают, кого поэт имел в виду. Собственно, не зря же Георге перевёл на немецкий язык сонеты Шекспира: у него тоже были свои «W.H.». В комментарии я привожу имена некоторых адресатов, но не возьмусь утверждать, что не ошибаюсь.
В 1899 году выходит в свет, пожалуй, самая знаменитая книга Стефана Георге – «Ковёр жизни…». В ней, как пишет Ф. Шонауэр, «преобладают властительные жесты, патетические заклинания мистических и пророческих мановений». Стефан Георге – «Наполеон при дворе муз», как называют его современники – предстаёт Учителем, окружённым своими учениками, вернее, Апостолами (Ju..nger). О восторженном, почти религиозном преклонении перед «мэтром» свидетельствует характерная запись в дневнике юного поэта из «кружка Георге» – Фридриха Гундольфа: «…Письмо Стефана Георге; может быть, самое прекрасное, самое дорогое; однако я не имею права оценивать, каждая строчка от него подобна высокому счастью и последнему откровению».
В 1901 году Георге издаёт свой перевод книги Ш. Бодлера «Цветы зла», а через два года – книгу своих прозаических «зарисовок и эскизов» «Дни и труды». В «зарисовке», озаглавленной «Поэзия», Георге с ещё большей категоричностью формулирует:
В поэзии … каждый кто ещё охвачен маниакальным желанием что-либо «сказать» и на что-то «повлиять» не заслуживает быть допущенным даже к преддверию искусства.
Ценность поэзии определяет не смысл (иначе она была бы чем-то вроде мудрости-учёности (weisheit gelahrtheit) а форма, что означает совсем не внешнее а то глубоко волнующее по мере и звучанию чем во все времена мастера прошлого отличались от идущих по их следам художников второго порядка.

Ценность поэзии не одиночная пусть даже очень счастливая находка в строке строфе или большем отрезке текста . . а нечто составное (zusammenstellung) . соотношение отдельных частей друг с другом . лишь высокая поэзия характеризуется необходимым следованием одного из другого .

Рифма это всего лишь игра слов если между словами объединёнными рифмой нет никакой внутренней связи.

Самая строгая мера это одновременно высшая свобода.

В 1907 году появляется седьмая книга Георге – «Седьмое кольцо», и впоследствии Стефан Цвейг напишет, что в ней воплотилось «божественное единство телесной и духовной красоты».
«Седьмому кольцу» предшествует романтическая встреча Стефана Георге (Мюнхен, 1902 год) с Максом Кронбергером (1888–1904), в котором Георге – как некогда Адриан в юноше Антиное – на краткое время увидел свой идеал; в поэзии Кронбергер известен как «Максимин». В нём, пишет поэт, я увидел того, «кого всю жизнь ищу я»:

В тебе я Бога зрю
Кому я представал
С молитвою моей .

Макс Кронбергер умер необычайно рано, через день после своего шестнадцатилетия – 15 апреля 1904 года. Ханна Вольфскель вспоминает: « Когда Максимин умер, я не верила, что Георге это переживёт…». Срединная часть «Седьмого кольца» – «Максимин» – посвящена ему:
…прощаюсь я
В слезах . моё же горе лишь со мной
И с этой бедной песней говорит .

Как пишет Роберт Бойрингер, «встреча с Максимином – середина и полнота жизни Георге. Как Данте Беатриче… так Георге обессмертил Максимина».
Следующая книга стихотворений С. Георге выйдет только через семь (!) лет. В эти годы он переводит на немецкий и издаёт «Сонеты» Шекспира (1909) и «Божественную комедию» Данте (1912).
Вскоре имя Стефана Георге становится известно в России. К месту сказать, что (в отличие от Рильке, который о России писал много и охотно) Стефан Георге посвятил России всего лишь одно четверостишие: пятую из шести притч цикла «Притчи столетия» («Седьмое кольцо»), где символично назвал Россию «страной детей и стариков». Итак, в России, кажется, впервые о Георге упоминает В. Брюсов в письме к З. Гиппиус по поводу издания журнала «Весы» – в 1903 году: «Наконец, если уж нет подходящих оригинальных статей и рассказов – сколько их на Западе! – благородней половину журнала сделать переводным… Там теперь работают художники, равные величайшим творцам всех веков: Верхарн, Гриффин, Ренье, Георге, Гофмансталь, Делиль, Рильке, Гамсун, Анунцио…». В 1906 году уже упомянутый Иоганн Гюнтер, немецкий поэт-символист и переводчик русских поэтов-символистов, впервые приезжает в Россию, в Петербург. В своей документальной книге «Жизнь на восточном ветру» он пишет о своей первой встрече с Брюсовым: «Его чрезвычайно интересовал Георге, ему хотелось знать о нём как можно больше». Гюнтер встречается с А. Блоком, выступает во всех петербургских литературных салонах, в том числе на знаменитых «средах» в «башне» Вячеслава Иванова, и отмечает: «Они подробно расспрашивают меня о Георге». Кроме собственных стихов на немецком, поэт-гость читает свои переводы на немецкий язык стихов А. Блока – о Прекрасной Даме и, разумеется, стихи Стефана Георге: «Я читал приподнято, как читали в кругу Георге: делая ударение на каждом слове с одинаковой силой, скандируя, не выделяя оттенков чувства и мысли, патетически. Это произвело впечатление, ибо так же читал стихи и Блок, хотя … с гораздо меньшим напряжением… одним словом – естественней».
Однако при всём единодушии русских и немецких символистов, первый одинокий перевод Вячеслава Иванова из Георге – «Владыка острова» из ранней «Книги пастушеских и благодарственных стихотворений» – появился лишь в 1907, в альманахе «Корабли». В 1911 году большую подборку Георге напечатал «Аполлон» в переводах Сергея Радлова, Валериана Чудовского и «С.М.» (надо полагать, что так подписался редактор «Аполлона» – Сергей Маковский). В архивах сохранились переводы Брюсова из Георге; упоминается он в дневниках Александра Блока и Михаила Кузмина. И не начнись Первая мировая война, может быть, уже в те годы у Георге выходили бы книги в русских переводах. Во всяком случае, в 1909–1913 такую книгу переводов несколько раз анонсировал Александр Биск (увидели свет немногим более двадцати стихотворений, и только в Париже, в книге Биска «Чужое и своё», в 1961 году). Михаил Бахтин (1895–1975) в 1923 году пишет: «Стефан Георге одна из крупнейших фигур…». Но в СССР до самой середины семидесятых годов не было напечатано ни строки Георге.
С началом мировой бойни (1914 год) связано одно из самых потрясающих пророчеств Стефана Георге: «Я кричу вам: – Тяжелейшее придёт после!»
Последняя поэтическая книга Стефана Георге «Новый мир» («Das nеue Reich») выходит в свет в 1928 году; её главную тему сам Георге определяет так: «поэт в годы смуты». Поэтические мечтания поэта о «новом мире» и «прекрасной жизни» и апокалипсические видения о пришествии Антихриста в реальной Германии оборачиваются пришествием к власти нацистов. Идеологи фашизма и «тысячелетнего рейха» стараются привлечь самого знаменитого германского поэта на свою сторону, Геббельс попытался превратить день рождения поэта (12 июля) в национальный праздник, было объявлено об учреждении высшей в Германии премии имени Стефана Георге… Лилия Кайт, немецкая журналистка, знавшая Стефана Георге, рассказывала мне, как однажды ночью Георге наблюдал с тротуара за многотысячным факельным шествием. Одна из зевак узнала его и восторженно спросила: «Что вы в этом видите?» – «Толпу», – тихо ответил Георге… Нацистам импонировало и то, что Георге не просто стопроцентный немец, но ещё и сын немецкого виноторговца, иначе говоря, такой же мелкий лавочник, как они сами. В 1933 году его назначают президентом Прусской академии искусств. Узнав об этом, Стефан Георге отказался жить и даже появляться в Германии, да ещё и передал устно своё «завещание»: «Не хороните меня в земле, осквернённой варварами». Как и для Рильке, для Георге Швейцария стала последним пристанищем, собственно, с 1931 года он и без того уже редко её покидал, лишь за несколько месяцев до прихода нацистов к власти он успел посетить родной и навеки нежно любимый Бинген.
Он уезжает в Локарно. Через несколько месяцев, 4 декабря 1933 года С. Георге умирает в клинике Св. Агнесы. Его отпевают в капелле деревенского кладбища в Минусьо, близ Локарно. На могильной плите выбивают только имя:

СТЕФАН ГЕОРГЕ

На отпевании присутствовали лишь ближайшие друзья и ученики. На надгробной плите Георге нет ни даты рождения, ни даты смерти. Символист и здесь остался верен символизму: ни то, ни другое событие не сопоставимы с бессмертием имени поэта.

Владимир Летучий

Купить в интернет-магазинах: